Кен Уилбер. Проект Атман. Гл.7

(01-07-2012 19:03) 

КЕНТАВРИЧЕСКИЕ ОБЛАСТИ

На стадии позднего «эго» (возраст от двенадцати лет до двадцати одного года) индивид не только нормально управляется со своими разнообразными масками, но и проявляет тенденцию к дифференциации от них, разотождествлениго с ними и к их транс-ценденции. Таким образом, он склонен интегрировать все свои возможные маски в зрелое «эго», а затем начинает дифференцироваться и от него, полностью разотождествляясь с «эго», чтобы посредством трансформации раскрыть единство еще более высокого порядка, чем эгоическая самость. Это приводит нас прямо к стадии кентавра.

Единство более высокого порядка
Когда сознание начинает превосходить вербальное «эго»-ум, оно может — для первого раза в большей или меньшей степени — интегрировать его со всеми низшими уровнями. В силу того, что сознание уже не отождествлено ни с одним из этих элементов, все они — тело, Персона, Тень, «эго» — могут быть вовлечены в интеграцию более высокого порядка.

Эту стадию называют по-разному — «интеграцией всех низших уровней» (Салливэн, Грэнт и Грэнт) [358], «интегрированной» (Левинджер) [243], «самоактуализированной» (Маслоу) [262] и «автономной» (Фромм [146], Рисман [318]). Согласно Левинджер, она представляет собой «интеграцию физиологического и психологического» [243], а в исследованиях Броутона это та стадия, на которой «и ум и тело являются переживаниями интегрированной самости» [243]. Интегрированную самость, в которой ум и тело составляют одно гармоничное целое, мы называем «кентавром» [410].

Кентавр — мифологическое существо с телом животного и человеческим умом, существующее в совершенном состоянии единства.

В целом можно сказать, что как только человек входит в соприкосновение с кентаврическим уровнем и укрепляется на нем, элементы личности в целом — тело, «это», Маска, Тень, низшие чакры — обретают тенденцию подчиняться собственной гармонии. Ибо индивид начинает их трансцендировать, а, значит, перестает принудительно манипулировать ими и эксплуатировать их. Вот почему данной стадии в разных источниках приписывают автономию, интегрированность, аутентичность, самоактуализацию — это идеал гуманистической и экзистенциальной психотерапии, та «высшая» стадия, на какую только может надеяться ортодоксальная западная психология. Вместо обобщения всех исследовательских данных по кентаврической стадии «самоактуализации» или «интеграции» я просто представлю одну убедительную работу.

Джеймс Броутон только что закончил широкое феноменологическое исследование того, что люди на разных уровнях развития понимают под взаимоотношениями ума, тела и самости [53]. Свои результаты он разделил (под влиянием Кольберга, Пиаже и Болдуина) на шесть стадий последовательного развития. На нулевом уровне — самом низком в его схеме — ум и тело не дифференцированы; самость «внутри», а реальность «извне» — это наша область тела-«эго».

На первом и втором уровнях ум и тело дифференцированы, а самость склонна пребывать в уме, контролирующем тело; и ум, и тело кажутся реальными и «вещественными». У нас этому соответствуют ранняя и средняя эгоические стадии. На третьем и четвертом уровнях индивид дифференцирует социальную роль, или ложную видимость (нашу Маску), от подлинной эго-концепции, или «внутренней самости», которая соответствует нашему зрелому эгоическому уровню. Однако дальше, на пятом уровне (судя по выводам Левинджер) индивид не только разотож-дествляется с Маской, но и начинает дифференцироваться от познаваемого «эго», ибо «самость, как наблюдатель, отличается от концепции самого себя [нашего «эго»] как познаваемого... Физиологическое тело признается концептуальной конструкцией, точно такой же, как ум» [243].

И «эго»-ум, и тело более не считаются «вещественными», а рассматриваются просто как сконструированные [функциональные] части. Мне кажется, что на пятом уровне самость начинает смещаться к некоeму центру, первичному по отношению к телу и уму, как к отдельным сущностям, поскольку и то, и другое признается всего лишь конструкциями. И на шестом уровне, самом высоком в схеме Броутона, такое смещение, видимо, завершается, ибо на этом высшем уровне «и ум, и тело являются переживаниями интегрированной самости» [243]. Это, на мой взгляд, и есть кентавр, интегрированная и тотальная самость, которая выше и первичнее тела, ума, Маски и Тени, но как бы охватывает их все в качестве переживаний («опыта интегрированной самости», как показало исследование Броутона).

Полагаю, что многое для объяснения, изучения и общего «воскрешения» кентавра сделали экзистенциальные психологи. Это одна из причин, почему я называю этот уровень еще и «экзистенциальным». Начиная с Кьеркегора [223] и Ницше, и далее от Гуссерля [192], Хайдеггера [182] и Сартра [331] до Бинсвангера [36], Франкла [131], Босса [50], Мэя [266], Бугенталя [64] и Мэдди [228] потенциалы и кризисы тотального бытия красноречиво излагались в экзистенциальных терминах. Речь идет о понятиях аутентичности, конкретного-бытия-в-мире, чистого переживания и истинного видения, интенциональности, автономии, смыслoцентрированной самости.

Прошу простить за то, что термины свалены в одну кучу, но экзистенциальная литература настолько обширна и глубока, что я в состоянии лишь упомянуть об их сути и отослать читателя к оригинальным трудам. Дело в том, что эти понятия создавались, как потенциалы бытия и для него, и все они подчеркивались одним в высшей степени центральным понятием тотального тела-ума.

Я, разумеется, не хочу сказать, что все упомянутые авторы, как и многие другие, принадлежащие к «гуманистической и экзистенциальной» школе, вполне согласны между собой или что они говорят об одной и той же «самости», не говоря уже о том, что я называю «кентавром».

Dasein (нем.) — бытие, ключевое понятие экзистенциальной философии, в частности, у Мартина Хайдеггера (в его работе «Бытие и время»). — Прим. ред.

Но мне все же кажется, что они разделяют существенное и впечатляющее число общих предпосылок и выводов (многие из этих авторов признают этот факт, в общем соглашаясь с названием «гуманистически-экзистенциальное» для данного направления — см., например, книгу «Современные теории личности» [88], где в разделах о Роджерсе, Адлере, экзистенциализме, холизме, организмических теориях и персонализме признаются общие сходства их всех). Однако, на мой взгляд, экзистенциальный кентавр является реальным и более высоким уровнем сознания, высокоупорядоченным единством дифференциации и трансценденции, а обширные сходства у этих авторов происходят из того факта, что они либо постигли интуитивно, либо испытали лично этот высокий уровень бытия и осознания.
 

Автономия, самоактуализация и интенциональность
Итак, многие из экзистенциалистов-гуманистов продвинулись очень далеко в объяснении, изучении и описании потенциальных возможностей тотального тела-ума или кентавра. Первостепенным в этом отношении стало понятие «самоактуализация», введенное Голдштейном и Карен Хорни и популяризованное Маслоу, Роджерсом, Перлзом и «Движением за реализацию человеческих возможностей».27

Вся теория Роджерса, например, «сосредоточивает обновленное внимание на важности актуализации полного потенциала каждого индивида и на значении таких понятий, как переживание, организменное оценивание и организменное ощущение, имеющие в данной теории решающую значимость для осуществления этого уникального потенциала (курсив мой — К. У.)» [187]. Смысл в том, что полный потенциал человека берет начало в том, что Роджерс называет «тотальным непрекращающимся психофизиологическим потоком» или «тотальным организменным переживанием», а не из какого-либо одного аспекта или фрагмента этого потока — «эго»., тела, Супер-«эго», концепции себя и так далее.

Движение за реализацию человеческих возможностей (Human Potential Movement) — общественное и духовное движение в Америке в конце 60-х — в 70-х годах, связанное с именами основных классиков гуманистической и трансперсональной психологии и такими центрами, как, например, Эсаленский институт. В 80-х годах на смену этому движению пришло более разноплановое и эклектичное «Движение Нового Века» — New Age Movement. — Прим. ред.

В наших же терминах самоактуализация тесно связана с кентаври-ческим уровнем, и к ней нет прямого доступа с уровней «эго» или Маски.
Ролло Мэй, например, утверждает, что «ни «эго», ни тело, ни бессознательное не могут быть «автономными», а могут существовать только как части целостности. И именно в этой целостности [кентавре] должны иметь свое основание воля и свобода» [266]. Видимо, действительная автономия (и самоактуализация) должны быть (и по определению только и могут быть) результатом сознательного возникновения этой целостности — своего рода сдвига тождественности с любого из фрагментов («эго», маски, тела) на их первичную и более высокую интеграцию.

В соответствии с общим направлением экзистенциального мышления, когда человек чувствует или воспринимает собственную самость как первичное тотальное бытие, он принимает — может принимать — ответственность за все свое бытие-в-мире. Он способен, по выражению Сартра, выбирать самого себя. У такого высокоразвитого экзистенциального кентавра не бывает нерасположенности к настоящему, у него нет никаких спрятанных сторон самости, уворачивающихся от этого существования. Такой индивид может начинать двигаться к целому, сам будучи целым, и это как раз то, что Лесли Фарбер назвал «спонтанной волей» [118].

Мне особенно нравится понятие «спонтанная воля», поскольку — помимо своих собственных неотъемлемых достоинств — оно подчеркивает те виды потенциальных возможностей, которые доступны только кентавру или тотальному бытию, и недостижимы для тела, «эго» или маски в отдельности. Ролло Мэй так поясняет выводы Фарбера: «Д-р Фарбер разграничивает две области «воли», первая из которых состоит в переживании самости в ее тотальности, то есть в относительно спонтанном движении в определенном направлении. При волеизъявлении такого рода, тело движется как целое, а опыт характеризуется раскрепощенностью и открытостью воображения. Это тот непосредственный опыт свободы, который предшествует любым разговорам о политической или психологической свободе» [265]. Мы специально отмечаем здесь умственную установку на открытость и воображение, подчеркивание тотальной самости и понятие ее бытия как движения целого.

«По контрасту, воля второй области, как ее понимает д-р Фарбер, это воли, в которую входят какие-то навязчивые элементы, какая-то обязанность принимать решение с элементами за что-то и против чего-то. Если воспользоваться фрейдистской терминологией, то в эту область следует включить «волю Супер-"эго"» [265]. Спонтанная воля исходит от тотального тела-ума, тогда как вторая воля — от напряженного и целеустремленного «эго» (и Супер-«эго»).

Далее, мне хотелось бы указать, что Мэй, в общем, приравнивает спонтанную волю тотальной самости к тому, что экзистенциалисты называют интенциональностью, и поэтому говорит, что
интенциональность «является недостающим звеном между умом и телом» [265]. Насколько я понимаю, связь достаточно проста, и сам же Мэй на нее указывает: тело имеет тенденцию быть «не произвольным» или «спонтанным» в том смысле, что за исключением произвольных движений мышц, мы не контролируем нормально и сознательно телесные процессы циркуляции, роста, пищеварения, чувствования и все те миллионы спонтанных переменных, которые в сумме составляют «естественную мудрость тела».

С другой стороны, мы, как правило, считаем, что многие виды произвольной, контролируемой и целенаправленной деятельности исходят от «эго». Тогда тотальная самость, как более высокое единство «эго»-и-тела, есть некий тип совпадения обеих сфер опыта — произвольной и непроизвольной. Следовательно, «спонтанная воля» -— «недостающее звено между умом и телом» — это интенциональность.

В этой и следующей главах я намерен особо выделять понятие  интенциональности, и потому в порядке введения (мы вернемся к нему позже) позвольте отметить, что, согласно Мэю, интенциональность — это «не отождествленность с интенциями (намерениями), а измерение, лежащее в их основании... то измерение, которое пронизывает и включает в себя как сознание, так и бессознательное, как познание, так и волеизъявление» [265]. Я буду называть познавательный аспект интенциональности образным видением или процессом высшей фантазии. «Воображение, — говорит Мэй, — является родным домом для интенциональности». Или еще лучше: «Интенциональность — это наделенная воображением внимательность, которая лежит в основе наших интенций и формирует наши действия». Можно сказать, что познавательным аспектом интенциональности является образное видение, а волевым аспектом последнего —- интенциональность; причем и то и другое, как я полагаю, берет свое начало в единстве ума и тела более высокого порядка, которое мы называем кентавром.

Интенциональность — это спонтанная воля кентавра, в котором едины тело и сознание, а образное видение или высокая фантазия — это его язык. Ролло Мэй так и говорит: «Воображение — родной дом для интенциональности, а фантазия — один из ее языков. Под последней я подразумеваю не что-то нереальное, куда мы убегаем, а ее изначальный смысл, phantasitikous, «способность представлять», «делать видимым». Фантазия — это язык тотальной самости (курсив мой — К.У.)» [265].

Сходным образом, Перлз с соавторами отмечают, что фантазия в своей чистейшей форме является просто выражением самости-в-единстве: «единством перцептуальных, моторных и чувствительных функций» [292], которое они называют разновидностью «спонтанного соприкосновения» (что очень похоже на «спонтанную волю» у Фарбера).

Юнг также быстро уловил объединяющую роль процесса высокой фантазии. «Внутренний образ, — пишет он, — это комплексный фактор, состоящий из самого разнообразного материала, заимствованного из самых разных источников. Это, однако, не конгломерат, а суммарный продукт с собственным автономным назначением. Образ является концентрированным выражением совокупной психической ситуации, а не чистых и простых содержаний бессознательного — ни исключительно, ни даже по преимуществу» (курсив Юнга) [214].

Следовательно, для Юнга комплексный образ — то, что я называю высокой фантазией или образным видением, — является выражением тотального бытия, включающим и сознательный, и бессознательный аспекты (припомним, что Ролло Мэй говорил об интенциональности, как об «измерении, пронизывающем и включающем в себя как сознание, так и бессознательное»). По собственным словам Юнга, «образ в равной мере является выражением как бессознательной так и сознательной ситуации текущего момента. Поэтому интерпретация его значения не может проистекать ни исключительно из бессознательного, ни из сознания, но лишь из их взаимного отношения» [214].

Говоря о процессе «высокой» фантазии, я подразумеваю, что существует также и процесс «низкой» фантазии. И мы уже видели его: это инфантильный первичный процесс уравнивания целого и части и тождественности субъекта и предиката, познавательная форма Магического тифона. Две эти формы, какими бы похожими они ни казались непривычному взгляду, просто нельзя уравнивать.

Но именно здесь мы начинаем видеть возникновение принципа, которому предназначено сыграть наиважнейшую роль в постижении природы высших сфер бытия и сознания. Снова и снова мы будем наблюдать, как он появляется в связи со все более развитыми структурами психики: многие структуры «до-» из внешней дуги появляются на внутренней дуге уже как «транс-», или «над-». То есть до-вербальные глубинные структуры уступают место вербальным, которые сменяются транс-вербальными; до-личностные структуры уступают личностным, а те — над-личностным, или трансперсональным; до-эгоические переходят в эгоические, и далее — в над-эгоические; до-ментальные — в ментальные, а затем — в транс-ментальные, и так далее. Я частично показал все это на рис. 3.
Рис. 3 Основные моменты
Жизненного Цикла: «До-»
против «Транс-»
 

Хотя между до(пред)- и транс(над)-структурами, естественно, существуют поверхностные сходства, их нельзя уравнивать. Поскольку в современной психологии и психиатрии наблюдается тенденция к низведению всех транс-структур к до-структурам, я попытаюсь по мере нашего продвижения к более высоким трансструктурам сознания пояснить различия между ними и их дубликатами в более низких до-состояниях. Вот один пример.
 

Первичный процесс: до-вербальность
Мы можем начать с высокой фантазии или образного видения кентаврического уровня — познавательного аспекта интенцио-нальности. Ведь зрелая фантазия кентавра определенно предшествует языку, но она не до-, а транс-вербальна.

Чтобы понять разницу, давайте начнем с довербального первичного процесса. На инфантильном уровне тела-«эго» или тифо-на, неспособном к реальной языковой структуре и культурно-согласованному познанию, фантазийный процесс (или «фантаз-мический мир», как его называет Ариети) действительно является, как уже более полувека указывают психиатры, довербальным и доконцептуальным. Довербальный первичный процесс — это примитивное желание, процветающее без всяких задержек, без консенсуального подтверждения, вторичного канализирования и связывания логикой, волей и языком, поскольку ничего из перечисленного еще не существует. Он изобилует исполнением желаний, недвойственностью и магически искаженными актами познания.

Кроме того, первичный процесс довербальньтх инфантильных стадий сильно связан с простыми инстинктивными, эмоциональными и витально-праническими потребностями и влечениями — «анальными», «фаллическими» и «грудными» фантазиями, самодовлеющими импульсами, с желаниями могущества и с материнскими мотивами инцеста/кастрации, с заботами низших чакр, то есть со всеми категориями тела-«эго», которые мы обсуждали.

Следовательно, существует тесная взаимосвязь процесса довер-бальной фантазии с ритуально повторяющимися инстинктивными побуждениями — сексуальными и агрессивными, витальными и растительными. Видимо, поэтому Фрейд всегда связывал и, как правило, уравнивал области первичного процесса и инстинктивных понуждений [135].

Следовательно, первичный процесс, прежде всего и главным образом, связан с телом, он не только доминирует на уровнях телесной самости, но и остается навсегда встроенным в эту структуру сознаний. «Все школы [психоанализа] согласны, что сознательная умственная деятельность сопровождается, поддерживается, сохраняется, оживляется и направляется бессознательной фантазией, которая берет начало в детстве, преимущественно (изначально) касается биологических процессов и отношений и подвергается символической проработке» [327]. Ближе к сути дела выводы Сьюзен Айзек по важным аналитическим находкам Клейн: «(а) Фантазии являются первичным содержанием бессознательных ментальных процессов, (б) Бессознательные фантазии касаются, в первую очередь, тела и представляют инстинктивные тяготения к объектам» [327].

Такова эта низшая фантазия — первичный процесс, который касается «преимущественно тела» и «биологических отношений» и может подвергаться «символической проработке». Согласно резюме Шефера об инфантильных категориях тела-«эго», первичный процесс привязан к, и базируется на «органах (рот, анус, гениталии), биологических веществах (фекалии, моча, молоко, кровь), движениях (сосать, прикасаться пальцами, вытягиваться, падать) и контактах (целовать, цепляться, ударяться)» [336]. Он и инфантильное телесное «эго» идут рука об руку, сформированные именно теми категориями, которые перечисляет Шефер.

Я уже часто отмечал, что первичный процесс и инфантильная телесная самость рано или поздно должны быть подчинены и трансформированы; что сознание должно отделиться от растительного тела и раскрыться навстречу ментально-эгоической сфере; что само-ощущение индивида должно покинуть гедонистическое телесное «эго» и преобразоваться в «эго»-ум. Неудача в любой точке этой трансформации оставляет индивида фиксированным на отдельных телесных зонах, связанным бессознательными фантазиями о достижении окончательного удовлетворения через эти участки тела (орального — посредством сосания, заглатывания или включения мира в себя; анального — путем владения и манипулирования миром; фаллического — «делая» мир или сексуально соединяясь с ним).

Если эти фиксации имеют место — это в той или иной степени происходит у всех людей; здесь же меня особенно интересуют наиболее серьезные случаи — когда, скорее всего, будет разыгрываться «символическая проработка» фиксированных форм. Например, человек, фиксированный на анальной форме, мог бы — через посредство первичного процесса, бессознательно приравнивать грязь к фекалиям и из-за этого развить у себя фобию ко всякой нечистоте и навязчиво-принудительную чистоплотность, которая заставит его мыть руки по двадцать или тридцать раз в день [120]. «Грязь» в данном случае символизирует «фекалии», значит, «символическая проработка» распространилась с телесной зоны и охватила другие, не-телесные области. Лично я убежден, что «символическая проработка» действительно происходит во многом так, как ее описывают психоаналитики.

Проблема, однако, в том, что в психоанализе существует тенденция сводить всякий символизм и даже все высшие формы мышления и бытия к телесной форме инфантильного первичного процесса. Однажды прозвучало насмешливое замечание в адрес психоанализа: «Согласно данной доктрине, бессознательное в любом выпуклом объекте видит пенис, а в любом вогнутом — вагину или анус». На что великий аналитик Ференчи с непроницаемым лицом ответил: «Я нахожу, что эта фраза правильно отражает факты» [121].

При таком подходе неудивительно, что у психоанализа возникают серьезные затруднения с высшими и трансцендентными формами бытия, — сам Господь Бог становится всего лишь Великой Грудью в Небесах. В действительности Ференчи был прав — просто это еще не вся правда. Как он поясняет: «Ум ребенка (и сохранившаяся после него у взрослых тенденция бессознательного) сначала интересуется исключительно собственным телом, а потом, главным образом, удовлетворением своих инстинктов, тем удовольствием, которое доставляет ему сосание, еда, контакт с гени-тальными областями и функции испражнения; что же тогда удивляться, если его внимание более всего захватывают те объекты и процессы во внешнем мире, которые на основании чрезвычайно отдаленного сходства напоминают ему о самых дорогих переживаниях» [121].

И вот суждение Ференчи: «Так возникают тесные, сохраняющиеся на протяжении всей жизни взаимосвязи между человеческим телом и объективным миром, которые мы называем символическими. С одной стороны, ребенок на этой стадии развития не видит в мире ничего, кроме образов своей телесности, а с другой, он учится посредством своего тела представлять все много образие внешнего мира» [121].

Суть в том, что, согласно психоанализу, всякая символическая деятельность основывается на теле и в предельном смысле имеет отношение лишь к нему одному; для нас же это так лишь при наличии какой-либо серьезной фиксации на телесном уровне, что обязательно влечет за собой символическую проработку этой фиксации (подробнее см. в главе шестой). А для психоанализа всякий символизм базируется только на теле. По словам Райкрофта: «Психоаналитическая теория утверждает, что символизация объекта или деятельности всегда вызвана одним из фундаментальных, инстинктивных или биологических интересов, подмена или замещение всегда идут от тела. Так, например, ножи, самолеты, ружья могут интерпретироваться, как фаллические символы, но пенис никогда не будет символом ножа» [327].

Помимо того, что психоанализ не видит, что это происходит лишь в случаях фиксации, он совершает редукционистскую ошибку, когда объявляет первую появившуюся в развитии структуру самой фундаментальной, основательной и «реальной» из всех структур. Обратите внимание, что Райкрофт в первой из приведенных выше цитат уравнивает первичное с первоначальным: самым реальным и «самым дорогим» (как выразился сам Ференчи) является то, что было первым в развитии — в том, что касается умственной деятельности, это означает первичный процесс и его связь с телом, управляемым принципом удовольствия: это, как мы видели, были первые подлинно вещественные структуры самоощущения, возникшие в ходе развития. Короче говоря, психоанализ утверждает: первое — это самое реальное; следовательно, все последующее развитие должно символизировать эти первые и «наиболее реальные» переживания.

Однако с точки зрения вечной философии (а именно этот взгляд я стараюсь представить) самые высшие и подлинные формы бытия появляются во временном развитии последними. Поскольку высшие формы по определению должны повторять низшие, они могут появляться только после них. Аналогично, люди появились в эволюционном восхождении последними (пока что), просто потому что они представляют собой наивысшую форму бытия из всех до сих пор возникавших.

Именно из-за того, что первичный процесс с его телесными категориями появляется в ходе развития первым, психоанализ пытается превратить все последующие стадии развития в простые ответвления и символы первичного процесса. Например, образ груди входит в сознание задолго до зрелого и чрезвычайно изощренного понятия мандалы (сложной круговой фигуры, используемой в медитативных практиках), так же как амебы появились на Земле задолго до людей. Но говорить, как это делает психоанализ, что май-дала является просто символом груди, — все равно, что назвать человека просто символом амебы. А ведь именно до этого доходит психоаналитическая теория символизма.

Тогда можно утверждать, что растения являются символом грязи, потому что она появилась раньше. И, основываясь на таком заблуждении, психоанализ торжественно обещает человечеству, что он никогда не сумеет понять высшие формы бытия. Низводя высшее к низшему, он повсюду видит зверя. Подобный подход вполне может видеть отхожее место и Сикстинскую Капеллу как почти одно и то же, ведь и то и другое построено всего лишь из кирпичей — а кирпичи-то, в конечном счете, появились первыми...

Образное видение: трансвербальность
Почти с самого начала научного подхода в психологии и психотерапии продолжается долгий, но тонкий спор о статусе воображения и фантазии: что это, просто невротическое сновидение наяву или же это сверхинтуитивная форма познания, раскрывающая высшие уровни реальности? Является ли это архаикой или высокой степенью развития? Есть ли в них ценность? Или же это просто бегство от действительности и неприспособленность? [93], [145], [265]

Лично я полагаю, что это и то и другое: отсюда термины «высшая» и «низшая» применительно к фантазии. Низшая фантазия, олицетворяемая первичным процессом, вряд ли представляет собой что-то большее, чем достаточно утонченный вид воображения, свойственный многим другим приматам, — так, человекоподобные обезьяны способны формировать «палеосимволы» /7/. Будучи более или менее привязанной к телу, даже при изображении других объектов, низшая фантазия склонна удерживать сознание в короткозамкнутой петле вокруг телесной самости и фактически имеет тенденцию тянуть сознание назад, в нарциссическое телесное бытие. Все это было достаточно подробно разъяснено и документировано в психоанализе, о чем, я надеюсь, мы вспоминаем, говоря о низшей фантазии, Ид-фантазии, тифоническом познании [120], [123], [134], [142].

Но это верно только в отношении инфантильной довербальной фантазии, а зрелый процесс высокой фантазии направлен не назад, к инстинктам, а вверх, к высшим формам бытия и осознания, трансцендирующим грубую телесную ориентацию. Роберт Мэстерс говорит об этом так:

Различие между поэтическим [интеллектуальным] воображением (образным видением) и фантазией (первичным процессом) философы и мистики по-разному формулировали на протяжении веков. Парацелъс несомненно имел в виду именно его, когда предостерегал от смешивания imagination vera алхимиков с фантазией, «этим краеугольным камнем глупцов». Мир воображения — это визионерский мир, мир теофа-нии и других видений, и мы становимся восприимчивыми к нему только при помощи особого познавательного воображения [271].

Ни одна из только что перечисленных нами проблем процесса довербальной фантазии не присуща зрелому кентавру. Индивид завершил формирование языка и концептуального мышления; трансформировал инфантильные желания тифона в более социально согласованные формы; выдвинулся из структур инфантильной включенности в мир (плеромной и уроборической) — все это у него уже более или менее позади (за исключением, разумеется, фиксаций). Процесс фантазирования теперь является не путем регрессии к довербальным фантазиям, а способом соприкосновения с трансвербальными реальностями. Он служит переходом (и символом трансформации) от экзистенциальной области к трансперсональной. Это чрезвычайно важная познавательная форма, причем не только для уровня кентавра, но также и для более высоких уровней — вот почему во многих формах трансперсональной медитации используются глубокая образность и визуализация, но никогда не применяется абстрактная концептуализация [173].

Imagination vera (лат.) — воображение, дающее истинное знание, прозрение. — Прим. ред.
Теофания (греч.) — буквально, обожение — обретение (или осознание в себе) божественного. — Прим. ред.

Ведь это — трансвербальная фантазия, и ею не только можно пользоваться в совершенно иных целях, чем довербальным первичным процессом, но и сама она принадлежит к совершенно иной сфере/706/.

«Символическое мышление, — пишет Мирча Элиаде (критикуя психоаналитическую позицию), — не является исключительной привилегией ребенка, поэта или неуравновешенного ума: оно единосущно с человеческим существованием и приходит раньше языка и дискурсивного Л рассудка. Символ раскрывает определенные аспекты реальности — ее глубочайшие аспекты, — которые не поддаются другим средствам познания. Образы, символы и мифы не являются безответственными порождениями психики; они отвечают определенной потребности и выполняют свою функцию — проявлять самые сокровенные формы бытия» [106].

Но, разумеется, может иметь место фиксация на довербальном первичном процессе и регрессия к нему с патологическими фантазиями инфантильного уроборического или материнского комплекса инцеста/кастрации с акцентом на инстинктивных потребностях и биологических отношениях — сексуальных, агрессивных и канни-балических. А может происходить и прогрессивная эволюция к процессу трансвербальной фантазии уровня зрелого кентавра. Это не возврат к младенчеству, а повторное открытие той части собственного бытия, которая начинает становиться трансперсональной, над-исторической, а не до-исторической.

Когда исторически обусловленное существо, например, средний западный человек наших дней, допускает вторжение в себя своей же не-исторической части (а это случается с ним намного чаще и полнее, чем он себе представляет), это не обязательно [заметьте, что Элиаде говорит «не обязательно», как если бы он признавал, что это может быть и регрессом, и прогрессом] возврат на животную стадию эволюции человека [стадию телесной самости] или нисхождение к глубочайшим источникам органической жизни [уроборическим-рептильным]. Часто при помощи образов и символов, которые вступают в игру, он заново вступает в райскую стадию первозданной человечности... в утраченный рай» [106].

Дискурсивный - основанный на логическом рассуждении. Прим. ред.

Этот потерянный рай первичен не по времени, а по глубине. В главах, «освященных тонким областям, мы будем заниматься как раз этой не-исторической частью осознания.
Итак, в нескольких последних разделах мы увидели, что все экзистенциально-гуманистические силы — наряду с юнгианцами, восточной традицией, Мирней Элиаде и другими — считают образное видение, высокую фантазию и интенциональность не низшей, а высшей формой познания, выходящей за пределы как инфантильного первичного процесса, так и вторичного процесса вербального рассуждения.

И сейчас даже наиболее почтенные из ортодоксальных психиатров начинают говорить то же самое. Ариети, например, недавно опубликовал весьма влиятельную книгу под названием «Творчество: магический синтез», где убедительно доказывает, что творчество — один из высочайших у людей и наиболее ценных процессов — является синтезом первичного и вторичного процессов, а потому выходит за пределы ограничений того и другого [8]. Как мне кажется, это именно то, о чем мы говорили, обсуждая интенциональность и образное видение: магический синтез, высокоупорядоченный синтез и интеграция самого кентавра. Учитывая все сказанное, я полагаю, что скоро для всех станет очевидным, что существует довербальное (первичный процесс) и вербальное (вторичный процесс), а выше них и за их пределами есть существует магический синтез, трансвербальное: интенциональность, высокая фантазия и образное видение.

Предконсенсус и трансконсенсус

Инфантильное телесное «эго» — это, напомню, та стадия, когда тело и самость, или тело и «эго», еще не были дифференцированы. Зрелый кентавр, или тотальный тело-ум, есть та точка, где тело и «эго» вступают в трансдифференциацию и интеграцию более высокого порядка, то есть однажды дифференцировавшиеся тело и «эго»-ум теперь интегрируются. Можно видеть поверхностное сходство между до-дифференцированным телесным «эго» и транс-дифференцированным телесным умом, или кентавром, но по структуре они совершенно различны.

Консенсус — общее мнение, достигнутое путем соглашения сторон: русский синоним — согласованное мнение или согласованность. — Прим. ред.

Только что мы вкратце рассмотрели познавательные процессы каждого уровня, но это было в каком-то смысле только началом.
Хотелось бы сказать, в частности, что к инфантильному телесному «эго» применимы понятия пред-консенсус, пред-членство, до-социальность, до-приспособленность. Зрелый телесный ум, кентавр, начинает быть над-консенсуальным, над-членским, транссоциальным, транс-приспособленным. Мне кажется, что психоанализ в целом, если и не напуган, то крайне подозрительно относится к транс-социальным и транс-традиционным формам бытия, потому что путает их с досоциальными, действительно «жуткими». А экзистенциально-гуманистическая терапия, с другой стороны, заявляет — и, я убежден, справедливо, — что настоящая аутентичность возможна лишь у того, кто транс-социален в своем бытии [228].

Для меня это легко объяснимо: психоанализ имеет дело только с областями «эго»/Тени/тела, тогда как экзистенциально-гуманистическая терапия минует их, не отрицая их важности, и продолжается в более высокой сфере кентавра. Разграничительной линией, как можно видеть на рис. 3, служит членское [культурно-согласованное] познание.

Но эта разделительная линия — главная линия разграничения между зрелым, социально-адаптированным «эго» и аутентичным кентавром (если использовать термин «аутентичность» как его используют экзистенциалисты), — представляет собой то, что я называю «биосоциальными полосами» [410]. «Био-» здесь обозначает «тело» (тифон), а «социальные» — «членство», принадлежность. Таким образом, биосоциальная полоса представляет верхний предел членского познания и общетелесных ориентации, за которым лежат области бытия, трансцендирующие традиционные, эгоиче-ские, институциональные и социальные формы, как это схематично показано на рис. 3.

В том же ключе, данные области самости и бытия, лежащие за пределами биосоциальных полос, будут, как правило, трансвербальными, трансконцептуальными и транссоциальными. Заинтересованный читатель найдет «биосоциальные полосы» во всех соответствующих таблицах и рисунках данной книги; тем не менее во избежание излишнего усложнения я не стану задерживаться на этом переходном плане, а только укажу на него. Единственный вопрос, на котором здесь хочется заострить внимание — это то, что существует целый мир различии между досоциальным и транссоциальным бытием, между теми, кто еще не добрался до стадий членства, и теми, кто сейчас начинает их транс-цендировать и двигаться за пределы биосоциальных сфер. Поскольку и до-социальность, и транссоциальность являются внесоциальными, ортодоксальная психология, и особенно психоанализ в своем редукционистском неистовстве, путают одно с другим самым чудовищным образом.

Я не знаю лучшего общего введения к теме досоциального и транссоциального, чем работа Шахтеля «Метаморфоз» (заметьте, что «metamorphosis» означает «трансформацию») [334]. Главный интерес Шахтеля сосредоточен на развитии восприятия и внимания, и он различает две основополагающие формы восприятия (терминология в данном случае не так уж важна, его точка зрения достаточно очевидна): 1) аутоцентрическое, выделяющее субъект, сенсорные качества, чувства, относящиеся к восприятию; и 2) аллоцентрическое, когда выделяется объект, и отмечается, на что он похож, что он такое.

Если воспользоваться великолепным заключением Левинджер, суть того, что продемонстрировал Шахтель, заключается в том, что «аллоцентрическая открытость» ребенка миру утрачена большинством взрослых. Шахтель использует термин «социоцентрическое» [ориентированное на членство] применительно к разделяемому аутоцентрическому восприятию. Когда вторичная аутоцентричность [видение мира через созданные обществом наименования, категории и фиксированные понятия] и социоцентрическое [членское] восприятие становятся преобладающими, они смешиваются с аллоцентрическим [видением вещей такими, какие они есть], а также с соответствующим аутоцентриче-ским на взрослом уровне [то есть в его зрелых формах]. Если выражаться повседневным языком, к думанию и восприятию в русле стереотипов и расхожих наименований примешивается реалистическое восприятие объективного мира и вместе с ним —- полное удовольствие от чувственного столкновения с миром» [243].

Теперь главное: «аллоцентрическая открытость» ребенка и соответствующее аутоцентрическое или сенсорное осознание можно как бы «обрести заново», но теперь в совершенно ином контексте — фактически, настолько ином, что следует говорить о других «видах» или других «структурах». Так, в зрелом «аллоцентриче-ско.и отношении» есть интерес и обращенность к объекту; в него вовлечены целостный объект и целостное бытие наблюдателя (курсив мой — К. У.).

Аллоцентрический интерес к объекту ведет к его глобальному восприятию, но это иной вид глобальности, а не тот, что был в младенчестве (курсив мой — К. У.) и сплавлял воедино субъект и объект [плеромно-уроборическая стадия], или тот, что был в раннем детстве, когда отличительные черты объекта не воспринимались [первичный процесс]» [243]. Дейкман высказывает похожее суждение: «Вместо того чтобы говорить о возврате в детство [до-членскому восприятию], будет правильнее сказать, что демонтаж автоматических структур восприятия и познания позволяет получить выигрыш в интенсивности и богатстве чувственного опыта за счет потерь в абстрактной категоризации [или в культурно-согласованном познании вообще]. Это ... происходит во взрослом уме, опыт обретает свое богатство из взрослых воспоминаний и функций, теперь подчиняющихся другой форме сознания [то есть, той, что теперь представляет собой трансчленство]» [372].

Некогда созданное культурно-согласованное познание (а это необходимый и желательный шаг) теперь должно быть трансцендировано — именно так я понял Шахтеля и его соавторов. В целом эта высшая «аллоцентрическая открытость» и «богатый сенсорный опыт» («организменное переживание» по Роджерсу) состоят в том, чтобы научиться видеть и чувствовать снова, сверх и прежде схематизации (Шахтель), абстрактной категоризации (Дейкман) и «эго»-концептуальных трансляций (Мэй).

Нужно отметить, что теперь это уже трансвербальное, а не довербальное восприятие. Как пишет сам Шахтель: «Именно в таких переживаниях, которые трансцендируют культурные схемы [биосоциальные полосы членского восприятия] ... берут свое начало каждое новое озарение и каждое подлинное произведение искусства, именно здесь закладываются основания надежды на прогресс, расширение диапазона человеческой деятельности и человеческой жизни» [334].

Непосредственное настоящее
Продолжим наше обсуждение. Мы видели, что телесное «эго» младенца осознает только непосредственное «здесь и сейчас» и буквально ограничено им. Временные последовательности целиком ускользают от него, события просто «кажутся происходящими» (паратаксическая форма, по Салливэну). В большинстве видов гуманистической терапии исключительное значение придается «непосредственному здесь и сейчас» [292], и это привело почти всех ортодоксальных психологов и психиатров к заключению, что подобные гуманистические формы терапии, в действительности, представляют собой возврат к инфантильному тифону, что они являются регрессивными и не способны ни на что большее, чем просто «отреагирование».

Безусловно, некоторые разновидности «поп-терапии» 32 на самом деле таковы, но в целом этот вывод психиатров упускает из виду самое главное. На уровне зрелого кентавра непосредственное и живое настоящее действительно является доминирующей формой времени, но, кроме того, индивид имеет теперь полный доступ ко всему традиционному миру расширенных временных реалий. Он вовсе не ограничен настоящим (как телесное «эго» ребенка), а укоренен в нем и не пребывает в неведении относительно исторического времени, он просто уже не привязан к нему (как «эго»).

Тифон — это до-последовательное время, кентавр — транс-последовательное. Первый не ведает о мире линейного времени, второй начинает его трансцендировать, преодолевать. И, естественно, они кажутся похожими, но насколько же они фактически отличаются друг от друга, и сколь катастрофично было бы приравнивать их друг к другу! Раз линейное время было создано (опять необходимый и крайне желательный шаг), значит, оно может быть трансцендировано, и это будет не регрессией, а эволюцией.

Поскольку формой времени на экзистенциальном уровне является непосредственное, яркое и живое настоящее, многие ориентированные на уровень кентавра терапии пользуются этим, как одной из новых трансляций, дающихся клиенту [291]. То есть (в дополнение к некоторым другим кентаврическим трансляциям, которые мы обсуждали — таким как образное видение и интенциональность), широко используется трансляция «видения всей реальности как настоящего» (как в гештальт-терапии — «реально только то, что здесь и сейчас»).

«Поп-психотерапия», «поп-психология» — по аналогии с «поп-культурой» или «поп-музыкой» название некоторых форм психологической и психотерапевтической работы, ориентированных исключительно на коммерческий успех. — Прим. ред.

Индивид учится видеть мысли о вчерашнем, как происшествия в настоящем, и ожидание завтрашнего, как деятельность в настоящем (кстати, это теория времени св. Августина: прошлое — только воспоминание, будущее — лишь ожидание, но оба они суть факты настоящего). В той мере, в какой человек добивается глобального успеха с такой трансляцией, он трансформирует прежнее время в экзистенциальное; весь абстрактный и призрачный мир линейного времени, который уже выполнил свое назначение, сжимается в интенсивность настоящего. Индивид просто продолжает эту «проработку» до тех пор, пока трансформация более или менее не завершится и он не обоснуется в живом настоящем без того, чтобы быть им ограниченным [221], [292].

Способность жить полностью в настоящем является первостепенной характеристикой кентавра, каким я его описываю, поэтому неудивительно, что почти все специалисты по психологии развития, изучавшие «высокоразвитых личностей» — а кентавр представляет собой именно такое существо, — сообщали, что «терпимость к неопределенности и способность интенсивно жить в настоящем являются аспектами высших стадий [внутреннего роста]» [243].

Разве это регрессия? Я не понимаю, как можно трезво придерживаться подобного вывода. Скорее, можно предположить, что, если настоящее телесного «эго» было до-последовательным, то настоящее кентавра — транс-последовательно: самость взирает на поток линейных событий, оставаясь выше и за пределами временной последовательности. Она может видеть прошлое и будущее как настоящее, как наличные мысли из настоящего; она по-прежнему может видеть прошлое и будущее, вспоминать вчерашнее и планировать завтрашнее, но она способна видеть их как движения настоящего, — подобное восприятие неизмеримо превосходит возможности тифона. Младенческое телесное «эго» может видеть только настоящее; кентавр же видит из него все время. Совершенно ясно, что это две абсолютно различные формы осознания, центрированного на настоящем.

Спонтанность
Мы также видели, что телесное «эго» находится под властью своей «импульсивности», «неконтролируемой спонтанности» или «незамедлительной разрядки». У зрелого кентавра эта «незамедлительная разрядка» проявляется в спонтанности и импульсивной экспрессии — как раз в том, что мы рассматривали, как «спонтанную волю» или интенциональность.

Исследования импульсивной экспрессии и спонтанности показывают, что ребенок разделяет эти черты с наиболее развитыми взрослыми, тогда как у индивидов на промежуточных стадиях (области среднего «эго»/маски) таких черт нет. Все согласны, что ребенок (как телесное «эго») спонтанен и импульсивен, однако, «как явствует из многих толкований, возрастание спонтанности, будучи родной стихией для побуждений индивида, является [также] признаком высших стадий... развития» [243].

Это означает одно из двух: либо самые высокоразвитые взрослые регрессируют в детство, на стадии до-эгоического контроля, либо они прогрессируют за пределы жестких форм контроля «эго» к стадиям над-эгоического контроля. Я, естественно, считаю, что телесное «эго» младенца обладает до-вербальной, до-контролируемой, до-сдерживаемой спонтанностью, а зрелый кентавр демонстрирует над-вербальную, транс-контролируемую, над-сдерживаемую свободу. Давайте в завершение этого обсуждения отметим вместе с Левинджер, что этот факт «не делает правомерным вывод том, что промежуточные стадии [членская и эгоическая] жесткого контроля могут быть пропущены» [243].

Кентавр: резюме
Есть несколько вещей, которыми мне хотелось бы завершить обсуждение своеобразной роли и природы экзистенциального или кентаврического уровня в общем контексте спектра сознания. Хотя у этого уровня есть доступ к языку, культурно-согласованному познанию, эгоической логике и воле, он способен выходить и выходит за их пределы, к неиспорченному сенсорному осознанию и непрерывному психофизиологическому потоку, а также к высокофантазийному процессу интуиции и интенциональности. Данный уровень разворачивается над языком, логикой и культурой, и все же является не довербальным и пред-культурным, а трансвербальным и транскультурным.

И вот момент, который я хочу выделить особо: рассматриваемый уровень, будучи трансвербальным, не является трансперсональным. Иными словами, трансцендируя язык, грубые понятия и грубое «эго», он не трансцендирует существование, личностную ориентацию или пробужденное психофизиологическое осознание (см. рис. 3). И хотя это последняя стадия, подвластная обычным формам пространства и времени, эти формы все еще присутствуют.

Но само сенсорное осознание, очищенное от налета эгоическо-го и культурного схематизма, начинает с поразительной ясностью и богатством воспринимать область пробужденности. На этом этапе оно уже не является «растительным», «животным» или просто «органическим» — это скорее какой-то тип сверхчувственного (и почти, но еще не вполне над-чувственного) осознания, некий прилив высшей тонкой и даже трансперсональной энергии. Как поясняет Шри Ауробиндо: «Используя внутренние чувства," то есть способности чувствования сами по себе, в их чистой... тонкой активности... мы способны к познанию чувственных переживаний, явлений и образов вещей иных, нежели те, что принадлежат к организации нашего материального окружения» [306]. О таком «сверхчувственном» осознании сообщают многие психотерапевты, ориентированные на уровень кентавра (Роджерс [322], Перлз [291], и другие); его обсуждает Дейкман [92]; и о нем же говорят, как об одной из начальных стадий мистического озарения (когда индивидуальная психика восходит до кентавра, а затем трансцендирует его) [329].

Я также убежден, и даже хотел бы подчеркнуть, что трансвербальный, трансконцептуальный кентавр является исконным местом обитания «интуиции» Бергсона и «чистого видения» Гуссерля. Я вовсе не намерен отрицать, что оба они видели дальше кентавра, в более высоких областях; мне лишь представляется, что в целом их философия самым блестящим образом отражает реальность кентаврической интенциональности, образного видения и непосредственного постижения в восприятии.

В психологических системах восточных мистических традиций, в частности, буддизма, различаются телесные, или внешние чувства — зрение, слух, и т. д. — и. соответствующие внутренние чувства (как то: осознание зрением, осознание слухом и др.), причем к таким внутренним чувствам относится и познавательная способность (осознание разумом или различительное сознание). По сути дела, внутренние чувства следует считать не сенсорными, а репрезентативными системами (т. с. механизмами сознательных представлении). О различии сенсорных и репрезентативных систем см., напр., Дж. Бэнд-лер, Р. Гриндср. Структура магии. Т. П. — Прим. ред.

Кроме того, Гуссерль был одним из немногих, кто ясно понимал глубокое различие между телесным чувственным тифоническим осознанием, неспособным к умственной рефлексии, и подлинным кентаврическим эмпирическим осознанием, включающим в себя акты рефлексии. Последнее было для Гуссерля трансвербальным сознанием и интенционально-стью (это его термин), а не до-вербальным сенсорным осознанием. На данный момент, как мне кажется, не обратили внимания почти все современные «экзистенциальные терапевты», восхваляющие тифонические крайности. За расширенным обсуждением этих тем читателю следует обратиться к «Введению в метафизику» Бергсона и «Идеям» Гуссерля.

Единство и интеграция более высокого порядка: трансвер-бальность, транс-членство, но не трансперсональность, — таковы качества зрелого кентавра, который является, по моему убеждению, той стадией развития, когда высшие энергии начинают вторгаться в организм и даже физиологически преобразовывать его. Весь этот уровень, представляющий собой раз-отождествление с «эго» и отождествление более высокого порядка с тотальным телом-умом, знаменует собой высочайший потенциал, какого можно достичь в экзистенциальной или «грубой» сфере.

Он очень похож на то, что Джон Лилли (вслед за Гурджиевым) назвал «состоянием + 12», то есть «блаженное состояние; космическая любовь, приятие благодати [высшие энергии], повышенное телесное осознание [супер-сенсорика], высочайшее функционирование телесного сознания» [242]. Важно заметить, что Лилли размещает этот уровень разума-тела выше концептуального, или уровня «усвоения и передачи новых данных и программ, учения и обучения» [242], то есть выше эгоического вторичного процесса и синтаксического познания. Это состояние также похоже на начальные стадии пути у Баба Фри Джона,34 когда, раскрепощая мысль и желания, благодаря внимательному вопрошанию, человек интуитивно постигает «безусловное чувство взаимосвязи. Это безусловное чувство взаимосвязи, наслаждаясь которым, парадоксальным образом продолжаешь осознавать мировосприятие и собственное телесное присутствие в мире, есть интуиция всепроникающего Божественного Присутствия» [59].

34 Баба Фри Джон, он же Да Фри Джон, Да Лав Ананда — современный американский духовный учитель, автор многих книг, в которых синтезируются идеи йоги, тантры и других учений. Сведения о нем, а также некоторые из его произведений есть в антологии «Что такое просветление», под редакцией Джона Уайта. — Прим. ред.

КЕНТАВРИЧЕСКАЯ САМОСТЬ
познавательный стиль - трансвербальное образное мышление, высокая фантазия, синтез первичного и вторичного процессов; транс-консенсуальность
формы эмоционального проявления - схватывание, спонтанность, импульсивная экспрессия, супер-сенсорика, чувствование сердцем
волевые или мотивационные факторы - интенциональность, творческое желание, смысл, спонтанная воля, само-актуализация, автономия
формы времени - обоснованность в настоящем моменте, осознание линейного времени как вытекающего из настоящего
разновидность самости - интегрированная, автономная, трансбиосоциальная, тотальное бытие тела-ума

Это, как я думаю, одна из причин того, что даже у экзистенциалистов — говоря их Dice собственными словами — появляется тенденция интуитивно постигать трансперсональные реальности. И Гуссерль, и Хайдеггер, в конечном счете, тяготели к строго трансцендентным философиям (не говоря уже об экзистенциалистах-теистах Марселе, Ясперсе, Тиллихе). Д-р Мэй сам говорил о движении «от неличностного через личностное к над-личностному измерению сознания» [265]. А Джордж Браун, один из великих преемников Фрица Перлза в гештальт-терапии, являющейся, по словам самого Перлза, чисто экзистенциальной терапией, описывает, что происходит после того, как людям давали кентаврическую трансляцию центрирования в «здесь и сейчас» и они рано или поздно оказывались в тупике:
«Можно было бы описать тупиковое переживание множеством способов. Здесь замешаны трансперсональные энергии.

Люди говорят об ощущениях парения, о спокойствии и умиротворенности. И мы на них не давим. Мы говорим: «Это прекрасно, продолжайте рассказывать, что с вами происходит». И иногда мы спрашиваем, могут ли они прикоснуться к чему-нибудь там, где они пребывают. Если они этого не могут, ну что же, это совершенно нормально. Если же могут, то обычно это означает, что они начинают видеть какой-то свет [подлинная тонкая область]. Это также вполне может быть движением к трансперсоналъному. Они часто видят свет и направляются к нему, потом выходят из тела, и там их встречает солнце и великолепные вещи: зеленые деревья, синее небо и белые облака. Потом, когда они заканчивают с этим переживанием и открывают глаза, цвета видятся им яснее и чище, их зрение становится острее, восприятие улучшается [супер-сенсорное осознание кентавра], они отбросили те фильтры [эгоические и культурно-согласованные], которые в тот мо--мент времени налагали на них их собственные фантазии и патологии» [55].

Следовательно, экзистенциальный кентавр — это не только более высокий порядок интеграции «эго», тела, Маски и Тени, но и главный переход к высшим тонкой и трансперсональной областям бытия, (Заметьте, что исследования Стэна Грофа, судя по всему, очень серьезно подтверждают этот тезис) [166]. Это справедливо как в отношении «сверх-сенсорной» модальности 35

" В современной западной психологии принято говорить о сенсорных модальностях (физиологических механизмах зрения, слуха и т. д.) и репрезентативных модальностях (соответствующих механизмах сознательных представлений). Здесь автор, вероятно, имеет в виду, что осознание кентавра использует своеобразную модальность восприятия, не связанную жестко ни с одним из отдельных органов чувств. В настоящее время известно, что у большинства людей, во всяком случае при бессознательном восприятии, может иметь место несовпадение сенсорной и репрезентативной модальностей — например, видимое воспринимается как кинестетическое ощущение или как языковое понятие, или наоборот. Принято считать, что это явление опосредуется нейропсихологическим механизмом синестезии. Тогда «сверхсенсорика» кентавра может быть просто осознанным использованием этой способности. Такой «сверх-сенсорикой» или «образным видением» обладали многие высоко одаренные личности: например, Эйнштейн, работая над формулировкой теории относительности, сумел «образно увидеть» ее — в буквальном смысле увидеть, как выглядит Вселенная с точки зрения наблюдателя, путешествующего «верхом» на световом луче. —Прим. ред.

кентавра, так и применительно к его познавательному процессу интуиции, интенциональности и образного видения. Все они являются намеками на высшие области трансценденции и интеграции.
Теперь настало время взглянуть на сами эти высшие области.

Back to top

карта сайта