Интегральная психология. Часть 3. Глава 13.

(15-09-2011 18:11) 

 

У каждой эпохи есть свои гении, своя мудрость, свои непреходящие истины. Более того, забвение истин прошлого, по-видимому, следует считать одним из определений патологии. И поэтому интегральный подход — здравый подход — безусловно, должен пытаться признавать и по достоинству оценивать эти непреходящие истины, включая их в расширяющийся диапазон эволюции сознания.
 
Из наследия до-современности мы узнали о Великом Гнезде Бытия и Познания и обнаружили, что оно представляет собой карту пути к Духу, развертывающегося не заранее заданным образом, но виде мягко влекущего нас морфогенетического поля развития. Из наследия современности мы научились необходимости признавать и ценить искусство, мораль и науку и позволять каждому из них искать собственные истины, не подвергаясь насилию со стороны других (именно это способствовало зарождению современной демократии, феминизма, экологии и постконвенциональных идеалов свободы и равенства).1 Кроме того, мы узнали о современных открытиях, касающихся эволюции во всех секторах (это представление, по меньшей мере, не противоречит идее Великой Цепи, если рассматривать ее горизонтальное развертывание в геологическом, биологическом и культурном времени). И мы уже упоминали о «радужной перспективе» конструктивного постмодернизма, связанной с объединением всего лучшего из до-современности (Великое Гнездо) и современности (разграничение и эволюция Большой Тройки) в более интегральном «всеуровневом, всесекторном» подходе.
 
Теперь пришла пора завершить этот интегральный обзор, очень кратко рассмотрев сам постмодернизм — который, в конце концов, представляет собой передний край сегодняшней культурной эволюции — и высказав ряд предположений относительно того, как именно он согласуется с всеуровневым, всесекторным воззрением.
Многие люди уже просто не выносят упоминаний о чем-либо «постмодернистском» — настолько сложным и не поддающимся расшифровке стало все, что имеет отношение к постмодернизму. Но это важные вещи, и я прошу читателя не отставать от меня, продираясь через эту главу, а я постараюсь сделать этот процесс максимально безболезненным. Затем, в заключительных главах, мы сможем вернуться к обобщению всего увиденного и к его следствиям для психологии, психотерапии, духовности и исследований сознания.
 
Радужная перспектива
Стараясь понять современность, мы задавали простой вопрос: что отличало современность от до-современной эпохи? Мы обнаружили много таких факторов (от индустриализации до движений освобождения), но все их можно наиболее обобщенно резюмировать как дифференциацию Большой Тройки.
 
Пытаясь понять пост-современность, давайте снова спросим: что делает пост-современность настолько отличной от современности? Мы увидим, что здесь также есть много факторов, но все их можно очень обобщенно резюмировать, как попытку быть всеобъемлющей — избегать «маргинализации» множества мнений и точек зрения, которым могущественная современность зачастую не придавала значения; избегать «гегемонии» формальной рациональности, которая нередко подавляет нерациональное и иррациональное; объединять всех людей, независимо от национальности, пола и Цвета кожи, в многоцветном содружестве взаимного уважения и взаимного признания. Эта всесторонность, часто называемая просто многообразием (или «поликультурностью», или «плюрализмом»), составляет основу программы конструктивного постмодернизма, аспекты которой мы будем рассматривать на протяжении всей этой главы.
 
Эта попытка быть всесторонней — холистической и всеобъемлющей в наилучшем смысле — отчасти стала реакцией на прискорбное сползание современности к флатландии, где диссоциация Большой Тройки позволяла могущественной науке колонизировать и подчинять себе (а также маргинализировать) все остальные формы бытия и познания. Постмодернизм стал попыткой включить в себя всю Большую Тройку, вместо того, чтобы просто дифференцировать и диссоциировать ее составляющие. Таким образом, если современность дифференцировала Большую Тройку, то пост-современность старается охватить ее триединство — все множество «Я», «Мы» и «оно» — приходя к более всесторонней, интегральной и неисключительной позиции. И в этом, собственно говоря, и состоит непреходящая истина, интегральная истина основных движений постмодернизма.
 
Но мы также увидим, что у постмодернизма, как и у современности, есть свои отрицательные стороны. Когда дифференциация Большой Тройки обернулась диссоциацией, достоинство современности стало бедствием современности. Точно так же, радужная перспектива конструктивного постмодернизма оборачивается нигилистическим деконструктивистским постмодернизмом, когда плюралистическая всесторонность превращается в тошнотворное уравнивание всех качественных различий. Пытаясь избежать флатландии, постмодернизм зачастую становится ее самым вульгарным защитником.
Другими словами, пост-современность, точно так же, как и современность, имеет свои достоинства и недостатки.
 
Достоинства
Вступление в постмодернизм начинается с понимания важной роли, которую в человеческой осознании играет интерпретация. Фактически, постмодернизму можно поставить в заслугу признание определяющей роли интерпретации как в эпистемологии, так и в онтологии, как в познании, так и в бытии. Все постмодернисты, каждый по-своему, утверждали, что интерпретация не только имеет решающее значение для понимания Космоса, но и представляет собой аспект самой его структуры. Интерпретация внутренне присуща ткани мироздания: вот важнейшая догадка, составляющая основу великих движений пост-современности.2
 
Интерпретация:
основа пост-современного
Многим людям поначалу трудно понять, как и почему интерпретация может быть внутренне присуща вселенной. Ведь интерпретация, вроде бы, связана прежде всего с такими вещами как язык и литература? Да, но язык и литература — это лишь вершина айсберга, который простирается до самых глубин самого Космоса. Мы могли бы объяснить это следующим образом:
Как мы уже видели, все события Правой Стороны — все сенсомоторные объекты и эмпирические процессы, все «оно» — можно наблюдать с помощью органов чувств и их расширений. Все они имеют простое местоположение; вы можете буквально указать на большинство из них (скалы, города, деревья, озера, звезды, дороги, реки и т. д.).
 
Однако внутренние события Левой Стороны нельзя наблюдать таким образом. Во внешнем эмпирическом мире невозможно увидеть любовь, зависть, удивление, сострадание, прозрение, интенциональность, духовное озарение, состояния сознания, ценности или смыслы. Внутренние события нельзя увидеть внешним, или объективным образом, их можно увидеть только путем интроспекции и интерпретации.
 
Так, если вы хотите изучить «Макбет» с эмпирической точки зрения, мы можете взять экземпляр этой пьесы и подвергнуть его различным научным тестам и экспериментам: он весит столько-то граммов, содержит такое-то количество молекул типографской краски, в нем столько-то страниц, состоящих из таких-то органических соединений и так далее. Это все, что вы можете узнать о «Макбете» эмпирически. Все это объективные, внешние аспекты Правой Стороны.
 
Но если вы хотите узнать смысл этой пьесы, вам придется прочитать ее и понять ее внутреннее содержание, ее значения, ее интенции, ее глубины. А это вы можете сделать только с помощью интерпретации: что значит это предложение? Здесь эмпирическая наука оказывается практически бесполезной, поскольку мы вступаем во внутренние сферы и символические глубины, которые можно оценивать не с помощью внешнего эмпиризма, а только с помощью интроспекции и интерпретации. Не просто объективного, но субъективного и интерсубъективного. Не просто монологического, но диалогического.
 
Так, вы могли бы увидеть, что я иду по улице с выражением неодобрения на лице. Вы можете это видеть. Но что на самом деле означает это внешнее выражение неодобрения? Как вы можете это узнать? Вы спросите у меня. Вы будете со мной говорить. Вы видите мою поверхность, но чтобы понять мое внутреннее состояние, мои глубины, вам придется вступить в сферу интерпретации (герменевтический круг). Вы, как субъект, будете не просто смотреть на меня как на объект, но попытаетесь понять меня как субъекта — как человека, «Я», носителя интенциональности и смысла. Вы будете говорить со мной и интерпретировать то, что говорю я; я буду делать то же самое по отношению к вам. Мы не субъекты, смотрящие на объекты; мы субъекты, пытающиеся понять субъектов — мы находимся в интерсубъективной, диалогической сфере.
 
Это верно не только для людей, но и для всех чувствующих существ как таковых. Если вы хотите понять свою собаку — довольна ли она, проголодалась или хочет пойти на прогулку? — вам приходится интерпретировать сигналы, которые она вам подает. И собака, по мере своих возможностей, делает то же самое по отношению к вам. Другими словами, внутренность холона можно понять только путем интерпретации.
 
Итак, внешние поверхности можно видеть, но внутренние глубины следует интерпретировать. И именно потому, что внутренняя глубина составляет неотъемлемую часть Космоса — это Левостороннее измерение любого холона — сама интерпретация также представляет собой внутренне присущую характеристику Космоса. Интерпретация — это не что-то, привносимое в Космос как дополнительное качество; это открытие самих внутренних измерений Космоса. А поскольку глубина Космоса простирается «до самого низа», то, по известному выражению Хайдеггера, «интерпретация идет сверху до низу».
 
Пожалуй, теперь мы можем понять, почему одной из великих целей постмодернизма было введение интерпретации в качестве внутренне присущего аспекта Космоса. Я сказал бы, что каждый холон имеет Левое и Правое измерения (как показано на рис. 5), и поэтому каждый холон имеет объективный (Правый) и интерпретационный (Левый) компоненты.
 
(Разумеется, вам самим решать, насколько далеко «вниз» вы хотите распространять внутреннее, или сознание. Некоторые люди распространяют его на млекопитающих, другие — на земноводных, растения или даже на атомы. Я считаю, что это полностью относительный вопрос: сколько бы сознания ни было у одного холона — скажем, амебы — у более высокого холона — например, оленя — его немного больше, у еще более высокого — скажем, гориллы — еще больше. Чем ниже находится холон в Великом Гнезде, тем меньшей чувствительностью он обладает, пока от него не остается лишь слабая тень, которую мы не можем обнаружить. Мы вернемся к обсуждению этой темы в главе 14; а пока просто заметим, что ко времени, когда эволюция доходит до людей, внутреннее измерение несомненно существует, и доступ к нему возможен только посредством интроспекции и интерпретации).3
 
Бедствие современности состояло в том, что она сводила все интроспективное и интерпретационное знание к внешней и эмпирической флатландии: она пыталась вычеркнуть богатство интерпретации из сценария мира. Попытка постмодернизма снова ввести интерпретацию в саму структуру и ткань Космоса отчасти диктовалась достойным стремлением избежать флатландии, воскресить опустошенные внутренние измерения и интерпретационные модусы познания. Постмодернистский акцент на интерпретации — наиболее заметно появляющийся у Ницше и проходящий через «душевные (Geist) науки» Дильтея к герменевтической онтологии Хайдеггера и «нет ничего вне текста (интерпретации)» Дерриды — в своей основе был не чем иным, как отчаянным воплем областей Левой стороны об освобождении от уничтожающего забвения, в которое они ввергнуты монологическим воззрением научного монизма и холизма флатландии. Это было отважное восстановление прав «Я» и «Мы» перед лицом безликих «Оно».
 
Моменты истины в постмодернизме
Именно потому, что постмодернизм во многом пытается отбросить флатландию и ее унижающее наследие, постмодернистская философия представляет собой сложный комплекс понятий, которые зачастую почти полностью определяются тем, что отвергают ее поборники. Они отвергают фундаментализм, субстанциализм и трансцендентализм. Они отрицают рациональность, истину как соответствие и репрезентативное знание. Они отрицают большие повествования, метаповествования и любые «большие картины». Они отвергают реализм, конечные словари и канонические описания.
Хотя постмодернистсткие теории часто кажутся (и нередко оказываются) весьма непоследовательными, тем не менее, для большинства постмодернистских подходов характерны три важных основополагающих положения:
 
Реальность не полностью является изначально данной, но в некоторых важных отношениях конструируется как интерпретация (эту точку зрения часто называют конструктивизмом); убеждение, что реальность является просто данной, а не частично конструируемой, известно как «миф данности».
Смысл зависит от контекста, а контексты безграничны (это часто называют контекстуализмом).
Поэтому познание не должно незаконно отдавать предпочтение ни одной отдельно взятой точке зрения (это называют интегральным аперспективизмом).
 
Я считаю, что все три этих положения постмодернизма вполне верны, и их необходимо оценивать по достоинству и включать в любое интегральное воззрение.
Однако, как мы увидим в разделе «Недостатки», каждое из этих положений было непропорционально раздуто радикальными и экстремистскими течениями постмодернизма, что привело к весьма плачевным результатам. Радикальные постмодернисты не просто подчеркивают важность интерпретации, но заявляют, что реальность — это всего-навсего интерпретация. Они не просто подчеркивают интерпретационные (Левосторонние) аспекты всех холонов, но пытаются полностью отрицать реальность объективных (Правосторонних) аспектов. Это, разумеется, прямая противоположность бедствия современности — не сведение всего Левого к Правому, а сведение всего Правого к Левому — и мы можем видеть, что радикальные реакции, как это нередко бывает, оказываются зеркальными отражениями того, что они так ненавидят. Те важные черты Космоса, которые имеют интерпретационную природу, объявляются единственно существующими. Сама объективная истина исчезает в произвольных интерпретациях, которые якобы навязываются властью, полом, расой, идеологией, антропоцентризмом, андроцентризмом, видоцентризмом, империализмом, ло-гоцентризмом, фаллоцентризмом, фаллологоцентризмом или прочими крайне неприятными центризмами.
 
Однако тот факт, что все холоны, наряду с объективной составляющей, также имеют интерпретационную составляющую, не отрицает существования объективной составляющей, а просто помещает ее в определенный контекст. Так, все Правосторонние внешние аспекты, даже если мы привязываем их к понятиям, все равно обладают различными внутренне присущими особенностями, которые регистрируются органами чувств или их расширениями, и в этом общем смысле все Правосторонние холоны обладают определенного рода объективной реальностью. Даже Уилфрид Селларс, которого все считают самым убедительным оппонентом «мифа данности» — мифа непосредственного реализма и наивного эмпиризма, согласно которому реальность нам просто дана — утверждает, что хотя явленный образ объекта, отчасти, представляет собой умственное построение, оно, в важных отношениях, направляется внутренне присущими характеристиками чувственного опыта, и именно поэтому наука, как сказал Томас Кун, может реально двигаться вперед.4 Алмаз режет стекло, независимо от того, какими словами мы обозначаем «алмаз», «резать» и «стекло», и никакой культурный конструктивизм не в силах изменить этот простой факт.
 
Но это из области недостатков. Сейчас мы говорим о том, что постмодернисты, стараясь дать место тем аспектам Большой Тройки, которые исключала и маргинализировала флатландия, привлекли внимание к неотъемлемой важности интерпретации, контекстуализма и интегрализма, и в этом они были безусловно правы.
 
От современного к
пост-современному:
Лингвистический поворот
Важность конструктивизма, контекстуализма и интегрального аперспективизма впервые вышла на передний план с тем, что было названо лингвистическим поворотом в философии — общим осознанием того, что язык не просто служит для отображения заранее данного мира, но участвует в создании и конструировании этого мира. После лингвистического поворота, который начался примерно в XIX в., философы перестали использовать язык для описания мира и вместо этого начали присматриваться к самому языку.
 
Язык вдруг перестал быть простым и надежным инструментом. Метафизика вообще сменилась лингвистическим анализом, поскольку становилось все более очевидно, что язык — это не прозрачное окно, через которое мы невинно взираем на данный нам мир; он больше напоминает проектор слайдов, создающий изображения на экране того, что мы, в конечном счете, видим. Язык помогает создавать мир и, как сказал бы Виттгенштейн, пределы языка — это пределы мира.
Во многом, «лингвистический поворот» — это просто еще одно название великого перехода от современности к пост-современности. Там, где до-современность и современность просто и даже наивно использовали язык для описания мира, пост-современность сделала поворот кругом и начала рассматривать сам язык. За всю историю человечества подобного, практически, еще не случалось.
 
После этого необычайного лингвистического поворота философы уже никогда не будут снова относиться к языку просто и с доверием. Язык не просто рассказывает о мире, отображает мир, описывает мир. Скорее, язык творит миры, и этом творении его сила. Язык создает, искажает, несет, раскрывает, скрывает, позволяет, подавляет, обогащает и порабощает. К худу или к добру, сам язык стал чем-то вроде полубога, и отныне философии предстояло уделять большую часть своего внимания этой могущественной силе. От лингвистического анализа до языковых игр, от структурализма до постструктурализма, от семиологии до семиотики, от лингвистической интенциональности до теории речевых актов — пост-современная философия, в значительной степени, была философией языка, и она — вполне справедливо — указала на то, что если мы хотим использовать язык как инструмент для понимания реальности, нам бы лучше начать с самого внимательного изучения этого инструмента.5
И в этом странном новом мире большинство дорог, рано или поздно, вели к Фердинанду де Соссюру.
 
Говорит язык
Большинство разновидностей пост-современного постструктурализма восходят к работам выдающегося лингвиста-новатора Фердинанда де Соссюра. Работы Соссюра, в особенности его «Курс общей лингвистики» (1916), легли в основу большей части современной лингвистики, семиологии (семиотики), структурализма и постструктурализма, и в наши дни остаются столь же неоспоримыми, как и почти век назад, когда они только появились.
 
Согласно де Соссюру, лингвистический знак состоит из материального означающего [денотата] (письменного слова, устного слова, значков на этой странице) и концептуального означаемого [коннотата] (того, что приходит вам на ум, когда вы видите означающее), причем оба они отличаются от своего реального референта (объекта, с которым они соотносятся). Например, если вы видите дерево, то это дерево и будет реальным референтом; написанное слово «дерево» — это означающее; а то, что приходит вам на ум (образ, мысль, мысленная картина или понятие), когда вы читаете слово «дерево» — это означаемое. В совокупности, означающее и означаемое составляют знак.
 
Но что же — спрашивал де Соссюр — позволяет знаку что-то значить, действительно нести в себе значение?* Это не может быть само слово, поскольку, например, слово «лук» имеет различный смысл во фразах «спортивный лук» и «лук на грядке». В каждом случае слово «лук» имеет значение благодаря своему месту во всей фразе (в другой фразе это же слово может иметь совершенно другое значение). И каждая фраза, точно так же, имеет значение благодаря своему месту в более крупном предложении и, в конечном счете, во всей лингвистической структуре. Любое слово само по себе лишено значения, поскольку оно может иметь совершенно разные значения в зависимости от контекста или структуры, в которые оно помещено.
 
Таким образом — указывает де Соссюр — именно взаимосвязь между всеми отдельными словами стабилизирует значение. Поэтому — и это была великая догадка де Соссюра — бессмысленный элемент становится осмысленным только в целой структуре. (Это отправная точка структурализма, практически все школы которого отчасти или целиком восходят к де Соссюру. В наши дни его наследие можно видеть в отдельных аспектах работ Леви-Стросса, Якобсона, Пиаже, Лакана, Барта, Фуко, Дерриды, Хабермаса, Левинджер, Кольберга, Джиллиген... это было поистине потрясающее открытие.)
Иными словами — и это неудивительно — каждый знак представляет собой холон, контекст внутри контекстов внутри контекстов в общей сети. И это — говорил де Соссюр — означает, что только весь язык в целом может наделять значением индивидуальное слово.6
 
Значение зависит от контекста
В соответствии с этим — и здесь мы начинаем понимать важность фоновых культурных контекстов, которую так акцентировали постмодернисты (особенно, начиная с Хайдеггера) — значение создается для нас обширной сетью фоновых контекстов, о которых мы сознательно знаем очень мало. Не мы формируем это значение; это значение формирует нас. Мы — часть этой обширной культурной среды, и во многих случаях мы не имеем понятия, откуда это все берется.
 
Другими словами — как мы уже часто видели — каждая субъективная интенциональность (Верхний-Левый сектор) помещена в сети интерсубъективных и культурных контекстов (Нижний-Левый сектор), которые играют определяющую роль в создании и интерпретации самого значения. Именно поэтому значение действительно зависит от контекста и потому «спортивный лук» отличается от «лука на грядке». По этой же причине индивидуальные состояния сознания должны, до известной степени, интерпретироваться в культурном контексте, а любой по-настоящему пост-современный подход должен стремиться к поликонтекстной восприимчивости (например, подчеркивая бесконечно холонную природу сознания).7
 
Не только значение во многих важных отношениях зависит от контекста, в котором оно оказывается, но и сами эти контексты, в принципе, бесконечны или безграничны. Поэтому невозможно раз и навсегда овладеть значением и управлять им (поскольку всегда можно вообразить еще один контекст, который изменит существующее значение). По существу, Джонатан Каллер (Culler) обобщил все содержание деконструктивизма (одного из самых влиятельных направлений постмодернизма) следующим образом: «Поэтому можно определить деконструктивизм как двойной принцип контекстной зависимости значения и бесконечной расширяемости контекста».8
 
Я бы сказал, что контексты действительно бесконечны именно потому, что реальность состоит из бесконечной пирамиды холонов внутри холонов внутри холонов, в которой невозможно обнаружить основание или вершину. Даже вся вселенная прямо сейчас — это просто часть вселенной следующего момента. Каждое целое всегда одновременно является частью, и так до бесконечности. И поэтому любой мыслимый контекст безграничен. Говоря, что Космос состоит из холонов, мы одновременно говорим, что Космос контекстуален — снизу до верху и сверху донизу.
 
Интегрально-аперспективное
Тот факт, что значение зависит от контекста — это вторая важная истина постмодернизма, также именуемая контекстуализмом — означает, что необходим многосторонний подход к реальности. Взгляд с любой отдельно взятой стороны, скорее всего, будет частичным, ограниченным, возможно, даже искаженным, и поиск знания может плодотворно идти вперед только отдавая должное множеству точек зрения и множеству контекстов. И это многообразие — третья важная истина общего постмодернизма.
Ян Гебсер, о котором мы уже говорили в связи с мировоззрениями, предложил называть такой плюралистический или многосторонний подход интегрально-аперспективным; я также называю его зрительно-логическим или сетевой логикой. Термин «аперспективный» означает, что не отдается предпочтения ни одной отдельной точке зрения и потому, чтобы достичь более холистического, или интегрального, воззрения, нам нужен аперспективный подход; и именно поэтому Гебсер обычно соединял части этого двойного термина дефисом: интегрально-аперспективный.
 
Гебсер противопоставлял интегрально-аперспективное познание формальной рациональности (формально-операционному мышлению), или тому, что он назвал «перспективным разумом», который тяготеет к единственной, монологической перспективе и рассматривает всю реальность через эту узкую щель. Там, где перспективный разум отдает предпочтение исключительной перспективе отдельного предмета, зрительно-логическое познание складывает все перспективы, не отдавая предпочтения ни одной, и таким образом пытается постигать интегральное, целое, множественные контексты внутри контекстов, бесконечно раскрывающие Космос — не статичным или абсолютистским образом, а как текучую холонную и многомерную пеструю ткань.
Это почти точно совпадает с настойчивым акцентом идеалистов на различии между чисто формальным, репрезентативным или эмпирико-аналитическим разумом и разумом, имеющим диалогическую, диалектическую и сетевую (зрительно-логическую) ориентацию. Они называли первый Verstand (ум), а второй Vernunft (разум), и считали Vernunft, или зрительно-логический разум, более высоким эволюционным достижением, чем просто Verstand, или формально-рациональный ум.9
 
Гебсер тоже полагал, что зрительно-логическое мышление — это более высокая ступень эволюции, чем формальная рациональность. В этом отношении, Гебсер и идеалисты далеко не одиноки. Мы уже неоднократно видели, что многие важные теоретики, от Юргена Хабермаса до Кэрол Джиллиген, считают постформальное диалектическое мышление более высоким и более всеобъемлющим модусом разума, чем формально-операционное мышление (что показано во многих таблицах). Если мы говорим, что когнитивное развитие идет от формального к постформальному, это также означает, что культурная эволюция идет от современного к постсовременному. Разумеется, это сложный процесс, протекающий во всех четырех секторах и включающий в себя такие важные виды развития, как переход от индустриальной к информационной культуре; но решающее значение имеет модус познания, и постсовременный мир в своих наилучших аспектах — это постформальный мир.
 
Это зрительно-логическое познание не только способно обнаруживать массовые взаимосвязи, но и само составляет неотъемлемую часть взаимосвязанного Космоса; поэтому зрительно-логическое познание не просто репрезентирует Космос, но является реальным исполнением Космоса. Конечно, все виды истинного познания являются подобным исполнением; но зрительно-логическое познание впервые способно это самосознательно понимать и ясно выражать его. Гегель сделал это в одной из первых и новаторских разработок — у Гегеля зрительно-логическое познание эволюционно становится самосознающим — а де Соссюр сделал в точности то же самое с лингвистикой.10 Де Соссюр применил зрительно-логическое мышление к языку, тем самым впервые в истории открыв его сетевую структуру. Лингвистический поворот — это, в сущности, зрительно-логическое рассмотрение самого языка.
 
Этому же зрительно-логическому мышлению предстояло дать начало детально разработанным вариантам теории систем в естественных науках, а также лечь в основу открытия постмодернистов, что значение зависит от контекста, а контексты безграничны. Во всех этих и многих других движениях мы видим свет зрительно-логического познания, провозглашающего бесконечные сети холонных взаимосвязей, которые образуют саму ткань Космоса.
Поэтому я считаю признание важности интегрально-аперспективного осознавания третьей великой (и обоснованной) истиной постмодернизма.
 
Недостатки
Все это хорошо. Но мы уже видели, что недостаточно быть «холистичным», а не «атомистичным», или проповедовать сетевой, а не аналитический подход. Поскольку тревожный факт состоит в том, что любой модус познания может быть свернут и ограничен только поверхностями, внешними аспектами, событиями Правой Стороны. И, по существу, едва только зрительно-логическое познание героически возникло в эволюции, его почти сразу же сокрушило безумие флатландии, охватившее современный мир.
 
Крушение языка
Фактически, как мы уже не раз видели, именно это делали системно-теоретические науки. Теория систем отрицала сущностную реальность сфер «Я» и «мы» (в их собственных терминах) и сводила их все к совокупностям взаимопереплетающихся «оно» в динамической системе сетевых процессов. Это был подход с позиции зрительно-логического познания, но ослабленного зрительно-логического познания, стреноженного и прикованного к ложу внешних процессов и эмпирических оно. Это был холизм, но всего лишь внешний холизм, который полностью выхолащивал внутренние аспекты и отказывал в какой бы то ни было обоснованности обширным областям холизма Левой Стороны («Я» и «Мы»). Оковы точки зрения третьего лица более не были атомистическими; теперь они стали холистически переплетенными.
 
В точности та же судьба ожидала большую часть общей программы постмодернизма. Начав с достойной восхищения опоры на зрительно-логическое мышление и интегрально-аперспективное осознание — но пока еще не будучи способными избежать сильного тяготения флатландии — эти постмодернистские движения зачастую приходили к незаметному принятию и даже расширению программы редукционизма. Это были новые и более высокие формы разума, но разума, по-прежнему заключенного во флатландии. Они становились просто еще одной разновидностью холизма флатландии, материального монизма, монологического безумия. Они по-прежнему страдали от бедствия современности, даже когда громко провозглашали, что они ее преодолели, низвергли, деконструировали, взорвали.
 
Исчезновение глубины
Фактически, большей части постмодернизма, со временем, предстояло пускаться в чрезвычайно пространные рассуждения, чтобы отрицать глубину вообще. Как если бы, страдая от агрессивного натиска флатландии, он отождествлялся с агрессором. Постмодернизм начинал принимать внешние стороны, защищать внешние стороны, прославлять внешние стороны и одни только внешние стороны. Есть только непостоянные цепи означающих, все сущее — это материальный текст, под внешней видимостью ничего нет, существует только внешняя видимость. Как говорил Брет Истон Эллис в «Информаторах»: «Не было ничего позитивного, термин "благородство духа" ни к чему не относился, был клише, своего рода дурной шуткой... Рефлексия бесполезна, мир лишен смысла. Внешнее, внешнее, внешнее — единственное, что все находили имеющим значение ... такова была цивилизация, какой я ее видел — колоссальная и расколотая».
 
Роберт Олтер в рецензии на роман Вильяма X. Гэсса «Тоннель» — который многие объявляют вершиной постмодернистской литературы — указывает на то, что определяющая стратегия этого шедевра постмодернизма состоит в том, что «все умышленно сводится к самой плоской поверхности». Это делается путем «отрицания возможности значимого различения или содержательного ранжирования моральных или эстетических ценностей. Нет ничего внутреннего: убийца и жертва, любовник и онанист, альтруист и фанатик, растворяются в одну и ту же неизбежную слизь» — одни и те же непостоянные цепи терминов, в равной мере принадлежащих флатландии.
 
«Все сводится к самой плоской поверхности... Нет ничего внутреннего», — совершенное описание флатландии, которая, зародившись в современности, фактически достигла еще большей силы и величия в радикальном постмодернизме: «Внешнее, внешнее, внешнее — единственное, что все находили имеющим значение...».
 
И Олтер совершенно прав в том, что за всем этом стоит неспособность или отказ проводить «значимое различение или содержательное ранжирование моральных или эстетических ценностей». Как мы уже часто видели, в мире Правой Стороны нет никаких ценностей, ничего внутреннего и никаких качественных различий — никаких состояний сознания, никаких сфер надличностного осознания, никаких сверхсознательных откровений, никаких духовных озарений — ибо они существуют только в областях Левой Стороны. Таким образом, сведение Космоса к внешним аспектам Правой Стороны — это выход из реального мира в Сумеречную Зону, известную как вселенная без качеств. Здесь нет никаких внутренних холархий, никакого содержательного ранжирования «Я» и «Мы», никаких качественных различий — ни глубины, ни божественности, ни сознания, ни души, ни духа: «Внешнее, внешнее, внешнее — единственное, что все находили».11
 
И значит, радикальный постмодернизм пришел от благородного понимания того, что следует уделять равное внимание всем точкам зрения, к внутренне противоречивому убеждению, что ни одна точка зрения не лучше, чем любая другая (внутренне противоречивому потому, что само это убеждение считается гораздо лучшим, чем его альтернативы). Таким образом, под действием мощного тяготения флатландии, интегрально-аперспективное осознание становилось просто аперспективным безумием — внутренне противоречивым убеждением, что никакое убеждение не лучше любого другого — полным параличом мысли, воли и действия перед лицом множества перспектив, которым приписывается в точности одинаковая, а именно, нулевая глубина.
 
В одном месте романа «Туннель» сам Гэсс, автор этого шедевра постмодернизма, описывает совершенную постмодернистскую форму, которая служит для того, чтобы «осквернять, приземлять все, загрязнять загрязнители, взрывать взорванное, пакостить мусор... Все это — поверхность... Нет ничего внутреннего, как бы долго или далеко вы не путешествовали по ней — ничего внутри, никакой глубины».
Ничего внутреннего, никакой глубины. Это могло бы служить идеальным кредо крайнего постмодернизма. Подобно тому, как современность часто скатывалась к разобщению, пост-современность часто скатывается к внешним видимостям.
 
Заключение
Непреходящие открытия эпохи постмодернизма — что мир отчасти является конструкцией и интерпретацией; что все значения зависят от контекста; что контексты имеют бесконечную холонную структуру — это истины, которые, безусловно, должно включать в себя любое всеобъемлющее воззрение. Наиболее обобщенно все эти истины можно резюмировать, сказав, что там, где современность разграничивала элементы Большой Тройки, пост-современность должна была объединять их, тем самым вырабатывая всеобъемлющий, интегральный и неисключающий подход. Эта объединительная программа составляет основу конструктивного постмодернизма и основу любой подлинно целостной психологии и духовности.
 
Но точно так же, как разграничения современности часто оборачивались разобщением, интегральный подход пост-современности часто скатывался к аперспективному безумию — к отрицанию каких бы то ни было качественных различий, к полному отрицанию холархий. И поскольку единственный путь к холизму лежит через холархий, то, отрицая последние, постмодернизм, по существу, отрицал и первый и, таким образом, предлагал миру не холизм, а «кучизм»: неуправляемое многообразие, без какого-либо способа объединить и согласовать плюралистические точки зрения. Никакая позиция не имеет внутренне присущих преимуществ перед любой другой; все иерархии склонны к маргинализации, и их следует отвергать; ко всем точкам зрения следует подходить одинаково, без маргинализации и без оценки.
 
Внутреннее противоречие этой программы состоит просто в том, что сама идея постмодернистского плюрализма — основывающаяся на зрительно-логическом и интегрально-аперспективном познании — представляет собой продукт по меньшей мере пяти основных этапов иерархического развития (от сенсомоторного к до-операционному, конкретно-операционному, формально-операционному и постформальному мышлению). С очень высокой эволюционной позиции постконвенционального, постформального, плюралистического осознания — которому присущи благородные идеалы равенства всех людей и справедливости — постмодернизм затем стал отрицать важность всякого развития, отрицать, что одна позиция может быть выше или глубже другой, по сути дела, отрицая, что мироцентризм лучше этноцентризма — короче говоря, полностью отрицая свою собственную позицию. И в то же время, сам плюрализм может быть понят только с высокого эволюционного уровня постформального и постконвенционального осознания! Отрицать эволюцию и развитие — значит полностью отрицать плюрализм и скатываться в мир эквивалентных поверхностей, где качественные различия и холархий полностью исчезли. Именно поэтому пост-современные плюралисты всегда затруднялись объяснить, почему мы должны отвергать нацизм и расизм — если все позиции равны, почему бы ни принять их? Аперспективное безумие.
 
Таким образом, провозгласив важные истины релятивизма, плюрализма и культурного многообразия, постмодернизм открыл миру богатство множественных точек зрения, но затем отступил назад, наблюдая, как множество точек зрения вырождается в Вавилонское столпотворение, где каждая позиция претендует на самоценность, и, в то же время, немногие из них действительно уважают ценности других. Каждый был волен идти собственным путем, вследствие чего все разбрелись кто куда. В конечном итоге, это не освобождало множественные точки зрения, как было заявлено, а просто разводило их, отчуждая друг от друга и изолируя, по дальним уголкам раздробленного мира, где они должны были существовать в одиночестве и полагаясь только на себя, затерянные в нагромождении равнозначных поверхностей. Пытаясь избежать флатландии, деконструктивный постмодернизм становился ее самым громогласным защитником.
 
С другой стороны, конструктивный постмодернизм воспринимает множественные контексты, освобождаемые плюрализмом, а затем идет на один шаг дальше и сплетает их во взаимосвязанные сети. (Вы можете видеть это практически во всех таблицах. Плюралистический релятивизм, как бы его не называли, уступает место интегральному холизму. См. особенно: Deidre Kramer, Gisela Labouvie-Vief, Jan Sinnot, Don Beck, Clare Graves, Susanne Cook-Greuter, Kitchener & King, Blanchard-Fields, William Perry, Cheryl Armon и др.). Этот интегральный аперспективизм — единство в многообразии, универсальный интегрализм — раскрывает глобальные взаимосвязи, гнезда внутри гнезд внутри гнезд и обширные холархии взаимообогащающего включения, тем самым, превращая плюралистический «кучизм» в интегральный холизм.
 
(С точки зрения модели Спиральной динамики, огромное достоинство постмодернизма состоит в том, что он перешел от оранжевого научного материализма к зеленому плюрализму, в благородной попытке стать более всеобъемлющим и чутким к маргинализированым «другим» рациональности. Но оборотной стороной зеленого плюрализма является его субъективизм и релятивизм, из-за которого мир становится расщепленным и раздробленным. Как говорит сам Клэр Грейвз: «Эта система рассматривает мир с релятивистской точки зрения. Для мышления характерен радикальный, почти маниакальный акцент на рассмотрении всего в релятивистской, субъективной системе координат». И сколь бы важными ни были эти множественные контексты для выхода за пределы научного материализма, если они становятся самоцелью, то просто препятствуют появлению построений второго порядка, которые действительно могут заново сплести отдельные фрагменты в глобально-холистическом охвате. Именно от возникновения этого мышления второго порядка зависит любая подлинно интегральная модель — а это и есть путь конструктивного постмодернизма.)
 
Для интегральной психологии постмодернизм означает очень многое. Прежде всего, он заново утверждает подлинный предмет психологии: конструирующую и созидающую способность сознания: сознание не просто отражает мир, оно соучаствует в его создании — мир это не просто восприятие, но и интерпретация.12 Интерпретация внутренне присуща Космосу «сверху донизу», поскольку сознание и внутренние аспекты представляют собой неотъемлемые характеристики Космоса сверху донизу, а до внутренних аспектов можно добраться только с помощью интроспекции и интерпретации. Непреходящая истина постмодернизма состоит в том, что сознание обладает бесконечно холонной структурой.
 
Поэтому любая интегральная теория непременно должна включать в свою структуру конструктивное, контекстуальное и интегрально-аперспективное измерения. Именно к такому интегральному выводу мы можем теперь перейти.


* В данном (теоретико-лингвистическом) контексте следует говорить именно о значении, а не о смысле. Это очень важное различие, поскольку значение является интерсубъективным, а смысл — субъективным, то есть, одно и то же значение для разных людей может иметь разный смысл. Язык понятен именно потому, что он переносит значения, а не смыслы. — Прим. ред.

 

Back to top

карта сайта