Анализ сновидений

(07-09-2010 11:23) 





Эту книгу я начал с выявления различий между знаками и символами. Знак всегда меньше, чем представляемое им понятие, тогда как символ всегда за­ключает в себе больше, чем его очевидное и сразу приходящее на ум зна­чение. Более того, символ — это естественный и спонтанно возникающий продукт. Ни один гений не брался за перо или кисть со словами; "Ну, сейчас я сотворю какой-нибудь этакий символ". Ни один человек не может взять более или менее рациональную мысль, полученную путем логических умо­заключений или направленным усилием, и придать ей "символическую" форму. В какие бы фантастические одежды ни облечь ее, она останется зна­ком, прикрывающим стоящую за ним рациональную идею, а не символом, таящим в себе что-то неведомое. Сны спонтанно порождают символы, по­скольку сами случаются, а не изобретаются. Поэтому они являются основным источником всех наших знаний о том, что входит в понятие "символич­ность".

     Я должен отметить, однако, что символы появляются не только во сне, но и в любых психических проявлениях. Бывают символические чувства и мыс­ли, действия и ситуации. Зачастую создается впечатление, что даже неживые объекты взаимодействуют с подсознанием, создавая повторяющиеся символи­ческие ситуации. Известны многочисленные факты, достоверность которых не вызывает сомнений, когда часы останавливались после смертиих владель­ца. Один такой случай произошел с маятниковыми часами Фридриха Велико­го во дворце Сан-Суси: они перестали идти после кончины императора. Изве­стны также аналогичные случаи, когда с приходом смерти разбивается зер­кало или падает картина, или когда при сильном эмоциональном возбужде­нии одного из живущих в доме происходят мелкие, но необъяснимые по­ломки.

     Хотя скептики отказываются верить в подобные истории, они, тем не ме­нее, время от времени происходят. Одно только это должно было бы стать серьезным доказательствомих психологического значения. Существует, кроме того, ряд символов (в том числе и важнейшие из них), которые по своей сущности и происхождению являются не индивидуальны­ми, а коллективными. Это главным образом религиозные образы. Верующие считают их возникновение божественным — через "откровения". Скептики же категорически утверждают, что их просто придумали. Не правы ни те, ни другие.

     Скептики верно отмечают, что религиозные символы и концепции веками являлись объектом заботливой и вполне сознательной работы по их усовер­шенствованию. Так же верно и утверждение верующих о том, что их перво­источник настолько глубоко сокрыт под таинственным покровом прошлого, что кажется, будто они имеют нечеловеческое происхождение. В действитель­ности они есть "коллективные представления", порожденные первобытными снами и творческими фантазиями, и как таковые являются спонтанно и непреднамеренно возникшими проявлениями, никем специально не придуман­ными.

     Этот факт, как будет разъяснено ниже, имеет непосредственное и особен­ное отношение к толкованию сновидений. Очевидно, что человек, придержи­вающийся мнения о символическом характере снов, будет толковать их ина­че, чем тот, кто считает, что мысль или эмоция, несущая основной заряд энергии, заранее известна и лишь "маскируется" сном. В последнем случае толковать сны бессмысленно, ибо вы обнаружите лишь то, что заранее вам известно.

     Именно по этой причине я всегда говорил ученикам: "Научитесь всему, что известно о символичности, и забудьте об этом при анализе конкретного сно­видения". Этот совет настолько полезен и практичен, что я взял за правило напоминать самому себе, что я никогда не пойму чужой сон настолько, чтобы верно его истолковать.

     Я делал так с целью остановки потока моих собственных ассоциаций и реакций, которые в противном случае могли бы затмить неуверенную и не­стабильную реакцию пациента. Работа по исследованию содержания сна и точному определению его посыла (то есть помощи подсознания сознанию) имеет огромное терапевтическое значение и должна проводиться максималь­но тщательно.

     Это место хорошо иллюстрирует сон, приснившийся мне еще во времена совместной работы с Фрейдом. Мне приснилось, что я нахожусь у себя дома, скорее всего на втором этаже, в уютной приятной гостиной, меблированной под XVIII век. Меня поразило, что я никогда не видел этой комнаты раньше, и я заинтересовался, что из себя представляет первый этаж. Спустившись вниз, я увидел мрачноватые апартаменты с обшитыми деревом стенами и внушительной мебелью XVI века, а может, даже более старинной. Мое удивле­ние и любопытство усилились. Я захотел изучить весь дом и спустился в подвал. Там была дверь, за которой оказались каменные ступени, ведущие в большую комнату, походящую на склеп. Ее пол был покрыт здоровенными каменными плитами, а стены казались очень древними. Изучив кладку, я об­наружил, что раствор перемешан с кирпичной крошкой. Это явно были древнеримские стены. Мое возбуждение усилилось. В углу помещения одна из плит оказалась с металлическим кольцом. Приподняв ее, я увидел узкую чере­ду ступеней, ведущих в какую-то пещеру, напоминавшую доисторическое за­хоронение. На полу виднелись два черепа, остатки костей, обломки битой посуды. На этом я проснулся.

     Если бы Фрейд, анализируя этот сон, стал бы по моей методе изучать вызванные им ассоциации, а также подтекст сновидения, то чего бы только он не услышал — но, увы, он наверняка отклонил бы мой рассказ как попытку уйти от сути.

     На самом деле этот сон был кратким изложением моей жизни, а точнее — этапов развития моих взглядов. Я рос в доме, построенном двести лет назад, нашей мебели было тоже около двух сотен лет, а наибольшим до сих пор потрясением души и разума было для меня столкновение с философией Кан­та и Шопенгауэра. Сенсацией того времени стала публикация работ Чарльза Дарвина.

     Незадолго до этого я жил средневековыми представлениями своих родите­лей, для которых весь мир с его обитателями находился под покровительст­вом Господнего всемогущества и провидения. Эти представления можно было сдавать в утиль.

     После знакомства с восточными религиями и греческой философией мои христианские убеждения стали скорее относительными. Вот почему в моем сне первый этаж был тихим, сумрачным и запустелым.

     Мой тогдашний интерес к истории начался с палеонтологии и сравнитель­ной анатомии, захвативших меня с самого начала работы ассистентом в Ана­томическом институте. Меня потрясли останки ископаемого человека, особен­но вызвавшего столько дискуссий Neanderthalensis, и черепные кости Pithecanthropus, обнаруженные Дюбуа.

     Таковы были мои ассоциации, вызванные сном, но я не осмелился сказать об этом Фрейду, ибо он не любил упоминаний о скелетах, черепах, трупах. Он почему-то упорно считал, что я предчувствую его раннюю кончину, выво­дя это заключение из моего активного интереса к мумиям, выставленным в Блейкеллере под Бременом, куда мы с ним заехали в 1909 году по пути в Америку.

     Так что я не хотел открывать перед ним свои мысли — и особенно после того поразившего меня случая, когда я осознал, сколь глубоки различия меж­ду воззрениями и научным багажом Фрейда и моими собственными. Я боялся, что, открывшись, я потеряю в нем друга, ибо услышанное покажется ему крайне странным. Будучи не очень уверенным в своих собственных психологических мотивах, я почти автоматически солгал, выдумав "свободные ас­социации" только для того, чтобы не заниматься непосильным делом растолковывания моего сокровенного и ни с чем не соизмеримого внутреннего мира.

     Я должен принести свои извинения за столь долгое описание истории, в которую "влип", рассказав Фрейду о приснившемся. Однако на этом примере хорошо видны трудности, возникающие при профессиональном анализе сно­видений. Здесь очень многое зависит от индивидуальных различий между ис­следователем и пациентом. Смекнув, что Фрейд ищет в моем сне ненормаль­ное, недопустимое желание, я подкинул ему предположение, что увиденные мною во сне черепа могли означать желание смерти кого-то из моих родных. Он согласился с этим, но я был недоволен таким, высосанным из пальца, решением.

     Пока я искал подходящие ответы на вопросы Фрейда, ко мне вдруг пришло интуитивное понимание роли субъективного в психологическом процессе по­нимания. Озарение было столь сильным, что я решил поскорее закончить с возникшей путаницей, выбрав ложь как самый простой способ. Это не было элегантно или морально оправданно, но в противном случае мне бы предсто­яло неизбежное выяснение отношений с Фрейдом, чего мне не хотелось по многим причинам. Догадка, пришедшая ко мне, состояла в том, что мой сон означал меня самого, мою жизнь и мой мир, противопоставленных теорети­ческому построению, воздвигнутому чужим умом для каких-то его целей и задач. Это был мой сон, а не Фрейда, и мне внезапно открылось его значе­ние.

     Этот конфликт демонстрирует, что главное в анализе сновидений совсем не методика, которую можно выучить и применять по определенным прави­лам. Анализ сновидений — это прежде всего диалектический диспут двух лич­ностей. Если подойти к нему механически, то индивидуальность пациента и его психологическое своеобразие не будут востребованы и терапевтическая задача сведется к простому вопросу: чья индивидуальность—исследовате­ля или пациента — одержит верх?

     Именно потому я и отказался от использования гипнотерапии, чтобы не навязывать свою волю испытуемым. Я хотел, чтобы процесс выздоровления вызревал благодаря личным импульсам пациентов, а не из-за моих внушений, дающих лишь кратковременный результат. Я действовал так, чтобы оберечь и сохранить достоинство и свободу моих пациентов, чтобы их жизнь направля­лась их же желаниями. В диспуте с Фрейдом меня впервые осенило, что прежде чем разрабатывать общие теории о человеке и его психике, необхо­димо как можно ближе познакомиться с тем конкретным человеком, с кото­рым собираешься работать.

     Индивидуальное — вот единственная реальность. Чем дальше мы уходим от личности к абстрактным представлениям о Homo sapiens, тем вероятнее мы совершаем ошибку. В нынешнее время социальных потрясений и необычных перемен желательно обладать большими знаниями об индивидууме, чем мы располагаем, ибо от качеств его ума и души столь многое зависит. Однако, если комплексно подходить к этому вопросу, то так же хорошо, как мы знаем наше настоящее, надо разобраться и с нашим прошлым. А для этого сущест­венное значение имеет знание мифов и символов.

 

Back to top

карта сайта