Проблема типов

(07-09-2010 11:22) 





В любой отрасли знания считается нормальной проверка гипотезы на безлич­ном объекте. Это невозможно в психологии, где мы имеем дело с обязатель­ными беседами между исследователем и пациентом, то есть двумя индивидуу­мами с присущей им субъективностью, от которой нельзя уйти, как нельзя обезличить личность. Собеседники, конечно, могут попытаться условиться о бесстрастном и объективном подходе, но как только начинается обсуждение, личность каждого "подключается" к нему. Продолжение диалога имеет смысл только при взаимном понимании собеседников.

     Как же исследователь может объективно оценить конечный результат собе­седования? Он должен сравнить свои выводы с общепринятыми, стандартными представлениями. Далее он должен оценить, в здравом ли уме его пациент, насколько его разум уравновешен. Ведь задача не в том, чтобы коллективно нивелировать индивидуума, полностью подогнав его под общественную "нор­му". Это было бы совершенно противоестественно. В здоровом и нормальном обществе между людьми обычны разногласия, ибо общее согласие относитель­но редко встречается вне сферы наших инстинктивных проявлений.

     Несогласие выступает своего рода движущей силой мыслительных процес­сов в обществе, но не их целью—поскольку одинаково значимо и согласие. Поскольку психология опирается главным образом на баланс противополож­ностей, то и исследователи-психологи, прежде чем вынести окончательное суждение, должны учитывать возможность того, что истина имеет прямо про­тивоположное значение. Причина такого специфического подхода кроется в тайне психики, которую мы не можем окончательно раскрыть, минуя психоло­гию.

     Несмотря на то, что любой сон требует индивидуального подхода, какие-то обобщения необходимы — для классификации и прояснения материалов, полу­чаемых психологами от изучения многочисленных пациентов. Очевидно, что сформулировать теоретические основы психологии или обучать им было бы невозможно, просто описывая множество отдельных случаев и не пытаясь вы­делить в них сходства и отличия. Любой общий признак можно взять за осно­ву систематизации. Достаточно просто, например, отделить экстравертов от интровертов. Это только одна из многих возможных классификаций, но она позволяет осознать трудности, которые могут появиться, если исследователь относится к одному типу, а пациент — к другому.

     Поскольку углубленный анализ сновидений обязательно вызывает столкно­вение мнений собеседников, понятно, что сходство или различие их типов мировосприятия будет существенно сказываться на результатах. Если оба они относятся к одному типу, то их "совместное плавание" может быть долгим и приятным. Если же один из них — интроверт, а другой — экстраверт, то стол­кновение противоположных точек зрения может возникнуть моментально. Это особенно характерно в случае, когда собеседники знают, к какому типу они относятся, или убеждены, что их тип — единственно правильный. Экстра­верт, например, выберет точку зрения большинства, а интроверт будет отвер­гать ее, считая "модной". Такое недопонимание легко может возникнуть, так как то, что для одного изних представляет ценность, для другого — "пустое место". Так, сам Фрейд полагал, что интроверт — это тип патологически "за­цикленный" на самом себе. Однако самоанализ и знание самого себя могут равным образом являться и в высшей степени положительными качествами.

     Учитывать подобные отличия между разными типами личности крайне важно при толковании сновидений. Исследователь — не супермен, возвышаю­щийся над индивидами разных типов только потому, что он — ученый, выу­чивший теорию психологии и соответствующие практические методики. Он может представить себя таковым настолько, насколько полагает свою теорию и методы истинными и позволяющими объять человеческую психику в целом. Но поскольку это невозможно, он не может быть уверенным в своей теории и методиках. Соответственно его будут одолевать тайные сомнения, не явля­ется ли его реакция на цельность личности пациента лишь ответом заученной теории и методик (представляющих из себя лишь гипотезу или попытку ее создания), а не ответом его собственной цельной личности.

     Своеобразие личности исследователя — единственный адекватный эквива­лент своеобразию личности его пациента. Опыт и знания по психологии дают ученому некоторые преимущества, но не позволяют не участвовать в схватке. Столкновение позиций выявляет сильные и слабые стороны обоих участников, а не только пациента. Поэтому так важно, гармонируют ли их личности, или конфликтуют, или взаимодополняют друг друга.

     Экстраверты и интроверты суть лишь две разновидности из множества люд­ских типов. Эти довольно часто встречаются, и их легко распознать. Но если начать изучать, например, экстравертов, то скоро обнаружится, что они во многом отличаются друг от друга и что для выделения в качестве критерия принадлежность к экстравертам является слишком общей. Вот почему давным-давно я пытался отыскать какие-то дополнительные критерии, по которым можно было бы как-то рассортировать бесконечное, по всей видимости, число вариаций человеческой индивидуальности.

     Меня всегда поражало количество людей, воздерживающихся от напряжения мозгов при каждом удобном случае. Как, впрочем, и количество тех, кто хоть и работает мозгами, но на удивление беспомощно. Неожиданными для меня были и встречи с людьми умными и внимательными — их было довольно мно­го, — жившими (как казалось со стороны) будто не умея пользоваться своими органами чувств. Они не видели находящихся прямо перед ними предметов, не слышали адресованных им слов, не замечали свойств вещей, к которым прикасались, и вкуса еды, которую пробовали. Были такие, что жили, не обра­щая внимания на свое физическое состояние.

     Другие, казалось, жили в удивительнейшем ощущении неизменности, будто мир вокруг и их душа застыли навсегда в неподвижности и ничего нельзя изменить. Они были будто напрочь лишены воображения и полагались цели­ком и полностью на свои органы чувств. Вих мире не существовали шансы и возможности, они жили только сегодняшним днем, а завтрашнего не сущест­вовало. Будущее для них—лишь повторение прошлого.

     Я пытаюсь здесь передать читателю набросок моих первых впечатлений от изучения встречавшихся мне людей. Скоро я понял, что есть люди думающие, то есть использующие ум для адаптации к людям и ситуациям, а есть чувству­ющие. Последние могут быть не глупее первых, просто они решают свои про­блемы не умом, а чувствами.

     "Чувство" — это слово, требующее пояснений. О "чувстве" можно говорить как о чем-то сентиментальном (от французского sentiment). Это же слово при­меняется и для высказывания мнения. Сообщение из Белого Дома, например, может начинаться словами: "Президент считает..." (В дословном переводе с английского эта фраза звучит так: "Президент чувствует' (Прим. пер).). Кроме того, это слово может использоваться для передачи интуитивного ощущения: "У меня было чувство, будто..."

     Когда я противопоставляю "чувство" "размышлению", я имею в виду метод определения свойств предметов: приятный или нет, плохой или хороший и т.д. В этом смысле "чувство" не является эмоцией (предполагающей спонтан­ность). Чувство в моем понимании здесь — это (как и размышление) рацио­нальная (то есть упорядочивающая) функция в отличие от интуиции — иррациональной (то есть воспринимающей) функции. Коль скоро интуиция — это "озарение", она не является результатом преднамеренного действия. Это скорее случайное событие, определяемое различными внешними и внутренними об­стоятельствами, но никак не акт суждения. Интуитивное восприятие более сходно с восприятием органами чувств, которое также иррационально, коль скоро зависит прежде всего от объективных раздражителей физического, а не ментального происхождения.

     Таким образом, сознание ориентируется в окружающем следующими че­тырьмя функциональными способами: через ощущение (то есть восприятие органами чувств), указывающее на наличие чего-то; размышление, поясняющее нам, что это; чувство, говорящее нам, приятно это или нет, и интуицию, под­сказывающую, откуда и куда оно идет.

     Эти четыре способа можно избрать в качестве критериев разделения людей на типы. Читатель понимает, что критериев может быть сколько угодно — и сила воли, и темперамент, и сила воображения, и память, и так далее. Перечис­ленные четыре взяты условно, из-за удобства для систематизации. Они бывали особенно полезны, когда требовалось объяснить или детям поведение их ро­дителей, или женам — их супругов, и наоборот. Кроме того, они помогают понять собственные предубеждения.

     Так, если вы хотите понять сон другого человека, вы должны пожертвовать своими предпочтениями и подавить свои предрассудки. Это не так легко и не удобно, поскольку означает необходимость морального усилия, что любят да­леко не все. Однако если исследователь не постарается критически взглянуть на свою точку зрения и признать ее относительность, он не получит ни прав­дивой информации о мышлении пациента, ни достаточного доступа к его сокровенным мыслям. Исследователь ждет от пациента по меньшей мере го­товности прислушаться к его мнению и серьезно отнестись к нему. Аналогич­ное право должно быть и у пациента. Хотя необходимость таких отношений для взаимопонимания очевидна, психоаналитик должен постоянно напоминать себе для лечения пациента более важно понимание, а не то, сбудутся или нет теоретические прогнозы исследователя. Не всегда плохо, что пациент сопро­тивляется процессу расшифровки сна. Скорее всего, это означает какую-то "нестыковку". Или пациент что-то не совсем понял, или толкование не совсем верное.

     При расшифровке символики сновидений другого человека нам почти всег­да мешает привычка заполнять неизбежные пробелы в понимании проекцией своих мыслей и восприятия, как если бы пациент думал и чувствовал так же, как исследователь. Для борьбы с этой ошибкой я всегда настаивал на необхо­димости строго придерживаться материала конкретного сна, исключая все об­щетеоретические положения о сновидениях, кроме гипотезы о некоторойих осмысленности.

     Из всего сказанного выше ясно следует, что изложить общие правила толко­вания сновидений невозможно. Предположив ранее, что основной функцией снов является, судя по всему, компенсация недостатков или искажений в созна­нии, я имел в виду, что такой подход весьма и весьма перспективен для рас­крытия природы сновидений. В приводимых ниже примерах наглядно прояв­ляется эта функция сновидений.

     Один из моих пациентов был очень высокого мнения о себе и не подозре­вал, что почти все, с кем он сталкивался, приходили в раздражение от его вида морального превосходства. Он пришел однажды рассказать мне сон, в котором напившийся бродяга брел, шатаясь, по канаве. Этот сон вызвал у него лишь снисходительное замечание: "Это ужасно, как низко может пасть человек". Очевидно, что неприятное содержание сна было, по крайней мере отчасти, попыткой компенсировать его преувеличенное мнение о собствен­ных достоинствах. Но оказалось, что это еще не все. Выяснилось, что у него был брат—опустившийся алкоголик. Таким образом, сон показал, что его за­вышенная самооценка была компенсацией за брата как с внешней, так и с внутренней стороны.

     В другом случае одна женщина, гордившаяся своими познаниями в психо­логии, жаловалась на повторяющиеся сны о своей знакомой, о которой в обычной жизни она была невысокого мнения — как о нечестной тщеславной интриганке. Однако во сне она преображалась почти что в сестру, ласковую и приветливую. Пациентка не могла понять, почему ей снятся хорошие сны о неприятном человеке. На самом деле эти сны были попыткой передать мысль о том, что на ней лежит "тень" подсознательного, напоминающая по характе­ру ту женщину. Пациентке, имевшей четкое представление о себе, было слож­но представить, что сон говорил об имеющемся у нее в подсознании комп­лексе силы и скрытых предубеждениях, не раз приводивших к крупным ссо­рам с друзьями. Ранее она винила в этом других, но только не себя.

     Мы можем не заметить, проигнорировать или подавить не только "теневые" стороны нашей личности, но и ее достоинства. Как пример этого мне вспоми­нается один очень приятный и, судя по всему, скромный мужчина, стремив­шийся не привлекать к себе излишнего внимания. На любом мероприятии для него было важно не место — задние ряды его вполне устраивали, — а участие: обычно он деликатно, но твердо добивался приглашения. Спросив его о чем-нибудь, вы убедились бы в его хорошей информированности, но свое мнение он никогда не навязывал. Иногда он намекал, однако, что затронутый вопрос мог бы решиться значительно эффективнее и на более высоком уровне (впро­чем, не разъясняя, как именно).

     При этом ему постоянно снились беседы с великими деятелями прошлого — такими как Наполеон или Александр Великий. Было ясно, что сны эти компен­сировали его комплекс неполноценности. Но было у них и еще одно значение. Сон как бы спрашивал за него: "Что же я за человек такой, если ко мне приходят столь высокие гости?" (В этом отношении содержание снов указыва­ло на скрытую манию величия, уравновешивавшую комплекс неполноценно­сти. Подсознательная мысль о некоей избранности обособляла его от окружа­ющих реалий и позволяла оставаться равнодушным перед обязательствами, которые других бы омрачали. Он не чувствовал необходимости доказывать ни себе, ни другим, что превосходство его точки зрения вытекает из его больших достоинств.

     В сущности, он неосознанно играл в двуличную игру, и сны пытались дове­сти ее суть до сознания окольным образом. Ведь иметь в приятелях Наполеона, а в собеседниках — Александра Великого, такое может почудиться только чело­веку, страдающему от комплекса собственной незначительности. Напрашивает­ся вопрос: а почему бы сну прямо и открыто не заявить об этом без всяких околичностей?

     Меня нередко спрашивали об этом, да и сам я не раз задавал такой вопрос себе. Очень часто меня поражали ухищрения, на которые пускались сновиде­ния, лишь бы избежать определенности в их сообщении или обойти главное звено. Фрейд допускал, что у психики существует специфическая функция, ко­торую он назвал "цензорской". Он предположил, что се роль состоит в иска­жении снообразов, доведении их до вводящей в заблуждение неузнаваемости с тем, чтобы сбить с толку спящее сознание относительно действительного объ­екта сна. Пряча критическую мысль от спящего, "цензор" тем самым охраняет его от шока неприятных реминесценций. Я, однако, скептически отношусь к теории о том, что сны — это стражники крепкого сна, ведь часто они мешают спать.

     Скорее это выглядит, как будто сознание "высвечивает" подпороговое содер­жимое психики. Подсознание хранит идеи и образы в существенно меньшем напряжении, чем то, что присуще осознанному состоянию. Под порогом со­знания теряется яркость изображения, а связи между образами и идеями ста­новятся менее последовательными и рациональными, более зыбкими, близки­ми к аналогии и, следовательно, все более неразличимыми. Это ощущается и в состояниях, близких ко сну, усталости, ознобе или отравлении. Но если что-то вдруг добавляет энергии любому из этих туманных образов, то по мере про­движения от неосознанности к порогу осознания восприятие их становится четче.

     Отсюда ясно, почему сны часто проявляют себя как аналогии или почему один образ сновидения перетекает в другой, и при этом ни логика, ни обыч­ное для бодрствования восприятие времени, похоже, не действуют. Формы, принимаемые снами, обычны для подсознания, поскольку материал, из кото­рого они складываются, удерживается в подсознании именно в таком виде. Сновидения вовсе не охраняют крепкий сон от "недопустимых желаний", как назвал их Фрейд. То, что он назвал "маской", в действительности — форма, которую любые импульсы естественным путем принимают в подсознании. Та­ким образом, сон не может породить сформулированную мысль. Как только он попытается это сделать, он перестанет быть сновидением, ибо он пересе­чет порог осознания. Вот почему сны будто перескальзывают через самые важные для бодрствующего разума моменты, представляя как бы "обрамление" дня сознания—подобно чуть мерцающим звездочкам, появляющимся при полном затмении солнца.

     Следует понимать, что символы сновидений большей частью являются не контролируемыми сознанием проявлениями психики. Смысл и целенаправ­ленность не являются прерогативой ума — вся живая природа наделена ими. Нет принципиальных отличий между органическим и психическим процес­сом роста. Как растение порождает соцветия, так психика порождает симво­лы. Любой сон подтверждает это.

     Таким образом, через сны (а также озарения, всевозможные импульсы и другие спонтанные явления) силы инстинктивного воздействуют на деятель­ность сознания. Будет ли эффект такого воздействия позитивным или нега­тивным, зависит от сиюминутного состояния подсознания. Если оно содер­жит чересчур много такого, что в нормальной ситуации должно осознаваться, то его функции начинают искажаться: появляются предубеждения, возникают мотивы, психическое значение которых определяется не здоровыми инстинк­тами, а принуждением или пренебрежением. Эти мотивы накладываются на здоровую подсознательную область психики, тем самым искажая ее естествен­ную функцию генерирования первичных символов и сюжетов.

     Вот почему психоаналитику, разбирающему случаи умственных рас­стройств, стоит начинать с того, чтобы добиться от пациента более или ме­нее добровольного рассказа об его недостатках и осмысления всех его анти­патий и страхов. (Это напоминает древний церковный институт исповеди, во многом предвосхитивший современные психологические методы). Таково, во всяком случае, общее правило. На практике, однако, если у пациента развито непреодолимое чувство собственной неполноценности или серьезное недомо­гание, это может весьма затруднить и даже полностью помешать ему осознать новые доказательства собственной несостоятельности. Поэтому я часто нахо­дил полезным начинать работу с пациентом с позитивного вступления, обес­печивающего ему поддержку и ощущение безопасности при переходе к ана­лизу болезненных проблем.

     Рассмотрим для примера сон о самовозвеличивании, в котором спящий пьет чай с английской королевой или запросто болтает с папой римским. Если тот, кому это приснилось, не шизофреник, то практическое толкование этой символики будет в значительной степени зависеть от сегодняшнего со­стояния его разума или от состояния его "я". Если пациент переоценивает собственные достоинства, то легко показать (на ассоциативном материале) неадекватность и ребячливость его намерений, во многом обусловленных дет­ским стремлением быть похожим на родителей или превзойти их Но если это случай неполноценности, когда всепроникающее чувство ненужности уже захлестнуло все положительные качества личности пациента, то было бы крайне неправильно еще более подавлять его показом того, какой он инфан­тильный, нелепый и даже испорченный. Это резко усилило бы его чувство незначительности, а также вызвало бы лишь сопротивление лечению.

     Нет такого терапевтического метода или доктрины, которые подходили бы каждому больному, ибо любой пациент—это личность, находящаяся в своем особом состоянии. Я помню одного больного, лечение которого заняло де­вять лет. Каждый год я наблюдал его всего несколько недель, поскольку ос­тальное время он находился за границей. С самого начала я понял, что его беспокоит, но столкнулся с тем, что малейшая попытка с моей стороны при­близиться к истине вызывала бурную защитную реакцию, угрожавшую пере­расти в полный разрыв отношений. Нравилось мне это или нет, но я был вынужден предпринимать все усилил для того, чтобы сохранить отношения, и следовать его настроениям, которые, вслед за его снами, уводили нас далеко от сути его невроза. Тематика наших бесед была настолько широка, что я едва не винил себя в том, что ввожу в заблуждение пациента. Только лишь медленное, но заметное улучшение его состояния удерживало меня от того, чтобы раскрыть ему грубую истину.

     На десятый год, однако, больной объявил себя полностью выздоровевшим и избавившимся от всех мучивших его расстройств. Я был крайне удивлен, так как теоретически он был неизлечим. Заметив мое изумление, он сказал, улыбнувшись (цитирую): "Больше всего я благодарен вам за безупречные чуткость и терпение, позволившие перехитрить болезненный источник невроза. Теперь я готов вам рассказать о нем. Если бы я мог раньше спокойно гово­рить об этом, то на первой же консультации рассказал бы все. Но тогда мои отношения с вами не сложились бы. Куда бы я тогда обратился? Я оказался бы моральным банкротом. За десять лет я научился доверять вам, и по мере роста моего доверия улучшалось и мое состояние. Я выздоровел, потому что этот постепенный процесс восстановил мою веру в самого себя. Теперь у меня достаточно сил, чтобы обсуждать терзавшую меня проблему".

     Затем он с опустошающей откровенностью рассказал свою боль, и тогда я понял, почему процесс лечения проходил в такой необычной форме. Дело в том, что пережитый пациентом шок был такой силы, что он не мог в оди­ночку противостоять ему. Он нуждался в чьей-то поддержке, а терапевтиче­ская задача заключалась здесь не столько в применении клинической теории, сколько в постепенном восстановлении доверия.

     Случаи, подобные описанному, научили меня приспосабливать методику к особенностям конкретного пациента, а не углубляться в общетеоретические размышления, которые могут оказаться неприменимыми на практике. Накоп­ленное за шестьдесят лет практики знание человеческой природы научило меня рассматривать каждый случай болезни как новый, к которому я должен подобрать особый ключ. Иногда я, не колеблясь, погружался в тщательный анализ событий и фантазий детства; другой раз начинал с верхушки, даже если это означало головокружительный подъем к вершинам отвлеченной ме­тафизической мысли. Главное—понять язык индивидуальности больного и вместе с его подсознанием на ощупь пробираться к свету. И здесь от случая к случаю могут требоваться совершенно разные приемы.

     Это особенно верно для толкования символов. Двум разным людям могут присниться почти идентичные сны. (Клиническая практика быстро обнаружи­вает, что подобные совпадения не так необычны, как может показаться неспе­циалисту). Тем не менее, если один из них молод, а другой — в годах, то проблемы, беспокоящие их, будут отличаться, а значит, и давать их снам одно и то же толкование было бы нелепо.

     Подходящим примером может служить сон о том, как группа молодежи скачет на лошадях по бескрайнему полю. Тот, кому снится — впереди, он пры­гает через ров с водой и берет это препятствие. Остальные падают в ров. Молодой человек, рассказавший мне этот сон, был осторожным интровертом. Однако такой же сон я слышал и от пожилого человека, отважного по натуре, всегда очень активного и предприимчивого. Когда ему приснился этот сон, он был инвалидом, приносящим немало хлопот докторам и сиделкам. Несоб­людение предписаний врачей шло ему во вред.

     Мне было ясно, что молодому человеку сон говорил, что он должен делать, а пожилому — указывал на то, что он еще продолжал делать. Молодого и колеблющегося этот сон воодушевлял, старый же не нуждался ни в каком воодушевлении, так как все еще переполнявший его дух приключений стал в действительности для него обузой. На этом примере хорошо видно, что тол­кование снов и символов во многом зависит от состояния разума сновидца и особенностей его жизни.

 

Back to top

карта сайта