Зигмунд Фрейд (из книги "Воспоминания. Сновидения. Размышления.")

(06-09-2010 12:56) 



ЗИГМУНД ФРЕЙД

Публикуемая работа является частью книги Карла Густава Юнга, 120-летие со дня рождения которого отмечалось в 1995 г., а 35-летие со дня смерти отмечается в 1996 г., — книги, сопоставимой по богатству мыслей и жизненных обобщений, глубине проникновения в ищущее и мятежное личностное начало одного из интереснейших мыслителей XX в. разве что с «Самопознанием» Н.А. Бердяева. Она выросла из записей бесед с К.Г. Юнгом журналистки Аниелы Яффе о его жизни с целью их публикации нью-йоркским издательством. Сначала К.Г. Юнг настороженно отнесся к этой затее, но потом увлекся, внимательно просматривал материал и дописывал его сам. При работе над главой о З. Фрейде он использовал, в частности, фрагменты записей семинара 1925 г., где говорил о роли великого австрийца в своем личностном развитии. Книга «Воспоминания. Сновидения. Размышления» вышла на английском и на немецком языках первым изданием в 1961 г. (N.Y.: Pantheon Books), после этого выходили десятки переизданий. Ниже публикуется перевод из лондонского издания серии Penguin: Jung C.G. Memories. Dreams. Reflections. Recorded and adapted by Aniela Jaffe. L., 1967).

Я вступил в следующий круг своего интеллектуального развития, став психиатром. Со всей наивностью я начал обследовать психически больных — клинически, извне — и впоследствии пришел к пониманию внутренних психических процессов определяющей силы. Я отмечал и классифицировал такого рода вещи без пренебрежительного отношения к их содержанию, до этого считалось, что их адекватная оценка заключается в разведении по патологиям. Со временем мой интерес все больше сосредоточивался вокруг случаев, относительно которых я кое-что понимал, — это случаи паранойи, маниакально-депрессивных психозов и психогенной тревожности. С самого начала моей карьеры психиатра изучение работ Й. Брейера1 и З. Фрейда наряду с работами П. Жане обеспечило меня неким набором утверждений и стимулов к дальнейшей работе. Прежде всего я убедился, что техника

З. Фрейда в его анализе сновидений и их интерпретации проливает яркий свет на формы проявления шизофрении. В начале 1900-х гг. я прочел книгу З. Фрейда «Толкование сновидений». И я отложил ее, ибо не мог еще воспринять все богатство ее идей. В двадцатипятилетнем возрасте мне недоставало опыта, чтобы верно оценить теории З. Фрейда. Такой опыт пришел ко мне только позже. В 1903 г. я еще раз взялся за «Толкование сновидений» и понял, что книга в целом связана с моими собственными идеями. Что интересовало меня в наибольшей мере — так это применение сновидений к понятию механизма подавления, «взятого» из психологии неврозов. Это было так важно потому, что мне часто приходилось наблюдать у пациента состояние подавленности в экспериментах со словесными ассоциациями: на определенные стимульные слова пациент или не давал соответствующего ответа, или неоправданно долго затягивал его по времени. Как выяснилось позже, такое расстройство наблюдалось каждый раз, когда стимульное слово затрагивало очаг психического нарушения или конфликта. Во многих случаях пациент этого не сознавал. Когда его спрашивали о причинах расстройства, он часто давал надуманный ответ. Чтение книги З. Фрейда «Толкование сновидений» показало мне, что здесь работает механизм подавления, а наблюдаемые мною факты соответствуют его теории. Тем самым я оказался в состоянии следовать линии фрейдовской аргументации.

Но ситуация изменилась, когда я коснулся содержания механизма подавления. И здесь я не мог согласиться с З. Фрейдом. Он считал, что причиной подавления должна быть сексуальная травма. Однако в моей практике я ознакомился с многочисленными случаями неврозов, в которых проблема сексуальности играла подчиненную роль, а на передний план выходили другие факторы, например проблема социальной адаптации, давления трагических обстоятельств жизни, соображений престижа и т.д. Позже я представил такого рода случаи З. Фрейду, но он не оценивал иных факторов в должной мере и считал, что подлинной причиной может быть лишь сексуальность. Это представлялось мне в высшей степени неудовлетворительным.

С самого начала мне нелегко было и определить настоящее место З. Фрейда в моей жизни, и занять по отношению к нему верную позицию. Когда я ознакомился с его трудами, то планировал академическую карьеру, и это побудило меня написать статью, которая способствовала бы моему продвижению по службе в университете. Но З. Фрейд был в академических кругах того времени явно нежелательной персоной (persona поп grata), и любой контакт с ним вызвал бы здесь недовольство. «Очень важные персоны» по большей части относились к нему с тайной недоброжелательностью — на научных конгрессах дискуссии с З. Фрейдом шли только в кулуарах, но ни в коем случае не на самих научных сессиях. Посему и открытие, что мои эксперименты по проблеме ассоциации соответствуют теориям З. Фрейда, не сулило мне ничего хорошего.

Однажды я находился в своей лаборатории и опять размышлял об этих вопросах, как вдруг дьявол подбил меня настоять на публикации результатов своих экспериментов и выводов, не упоминая З. Фрейда. В конце концов я работал над этими экспериментами задолго до того, как начал понимать его работы. Но тут послышался другой голос, идущий от моей личности: «Если ты думаешь, что можно обойтись без признания З. Фрейда, то это в чем-то похоже на мошенничество. Ты не должен строить свою жизнь на лжи». На этом дело и решилось. С того момента я стал открытым приверженцем З. Фрейда и начал бороться за него.

Я впервые заступился за З. Фрейда на конгрессе в Мюнхене, где докладчик освещал неврозы навязчивого состояния, но прилежно избегал упоминания имени австрийского психолога. В 1906 г. в связи с указанным инцидентом я написал статью в «Мюнхенский медицинский еженедельник» о теории неврозов З. Фрейда, в которой я отдал ему должное в трактовке невроза навязчивых состояний. В ответ на нее два немецких профессора написали мне предупреждение: если-де я буду на стороне З. Фрейда и попытаюсь защищать его, то моя академическая карьера окажется под угрозой. Я ответил: «Когда З. Фрейд говорит истину, — я с ним. Я не хочу обрекать себя на такую карьеру, которая будет строиться на обещании ограничивать себя в делах исследования и открытия истины». Продолжая защищать З. Фрейда и его идеи на основании своих собственных изысканий, я все еще не мог признать, что любой невроз определяется сексуальным давлением или сексуальной травмой. В одних случаях дело так и обстояло, но ведь были и другие случаи. Тем не менее З. Фрейд открыл новый путь исследования, и вызванная против него буря протестов казалась мне тогда абсурдной.

Я встретил не очень-то много симпатий к идеям, выраженным в «Психологии раннего слабоумия»2. Фактически мои коллеги смеялись надо мной. Но через эту книгу я познакомился с З. Фрейдом. Он пригласил меня к себе, и первая наша встреча состоялась в Вене в феврале 1907 г. Мы свиделись в час пополудни и беспрерывно проговорили тринадцать часов. З. Фрейд был первым действительно значимым человеком, встретившимся на моем жизненном пути; в дальнейшей жизни вплоть до настоящего времени мне не с кем его сравнить. И в его отношении нельзя было обнаружить хоть что-либо тривиальное. Он показался мне исключительно интеллигентным, проницательным и весьма примечательным во всех отношениях. И все же мои первые впечатления остались в чем-то смутными; я не смог изжить их неопределенности и в дальнейшем.

То, что он высказал о своей сексуальной теории, произвело на меня впечатление. Тем не менее его слова не смогли развеять моих сомнений и неуверенности. Я стремился рассказать о своих соображениях по разным поводам, но каждый раз он относил все неясности к недостатку опыта. З. Фрейд был прав: в то время у меня не было достаточно опыта, чтобы утвердиться в своих предположениях. Нельзя было не отметить, что его теория сексуальности чрезвычайно важна для меня — ив личностном, и в философском смысле. Она произвела сильное впечатление, но я не мог решить, до какой степени этот серьезный акцент на сексуальности связан с его личными субъективными предрасположениями и в какой мере они могут опираться на проверенные опытные данные.

Прежде всего мне показался крайне проблематичным подход З. Фрейда к духовному началу. Выражение духовности — в ее интеллектуальном, а не сверхъестественном смысле, — где бы оно ни проявлялось: в личности, в произведениях искусства, — несет на себе отблески подавленной сексуальности и побуждается ею, считал он. Все, что не поддавалось прямой интерпретации как сексуальность, З. Фрейд относил к «психосексуальности». Я протестовал против такой гипотезы, ибо если довести ее до логического конца, то она сделала бы невозможными рассуждения о культуре. Таковая предстала бы просто как фарс, как болезненное проявление сексуальности. «Так оно и есть, — утверждал З. Фрейд, — и это именно зов судьбы, противостоять которому мы бессильны». Я, безусловно, не принимал такой позиции, хотел ее отвергнуть, но все еще не чувствовал себя достаточно компетентным, чтобы дискутировать с ним по данной проблеме.

Было и кое-что еще, показавшееся мне весьма примечательным уже при первой встрече. Я должен был [без рассуждений] принять нечто, что оказался в состоянии обдумать и понять только после того, как наша дружба прекратилась. Вряд ли следует отрицать тот факт, что З. Фрейд эмоционально увлекся своей сексуальной теорией до чрезмерности. Когда он говорил о ней, его тон становился убедительным, почти устрашающим, и все признаки его нормальной критической и скептической манеры рассуждения исчезали. Странное, глубоко взволнованное выражение появлялось на его лице, причину которого я так и не мог понять. У меня возникла странная догадка, что для него сексуальность — своего рода священнодействие. Эта догадка подтвердилась в разговоре, состоявшемся три года спустя (в 1910 г.) опять в Вене.

Я живо припоминаю, как З. Фрейд говорил мне: «Мой дорогой Юнг, обещайте мне никогда не отвергать сексуальной теории. Это наиболее важная вещь вообще. И вы увидите, что мы должны сделать ее догмой, нерушимым оплотом». Он говорил это мне с большим чувством, тоном заботливого отца: «И обещайте мне одну вещь, мой дорогой сын: вы будете ходить в церковь каждое воскресенье». В некотором замешательстве я спросил его: «Оплот — но против чего?» На что он ответил: «Против мощной волны мутного, — и, замешкавшись на миг, добавил — оккультизма». Поначалу меня встревожили слова «оплот» и «догма», ибо догма — это, можно сказать, неопровергаемое убеждение веры, устанавливаемое только с целью устранить раз и навсегда сомнения. Но что тогда делать с научными рассуждениями? Остается следовать авторитету личности.

Это было нечто, поразившее нашу дружбу в самое сердце. Я знал, что никогда не смогу принять такой установки. Ведь то, что З. Фрейд стремился обозначить словом «оккультизм», по существу, охватывало всю философию и религию, включая растущую на глазах науку парапсихологию — короче, область изучения души. Для меня же подлинно оккультной была как раз сексуальная теория, можно сказать, она и представлялась недоказанной гипотезой, подобно многим другим спекулятивным воззрениям. Я смотрел на дело так: научная истина — это гипотеза, которая может быть правильной лишь в течение определенного времени, но которой нельзя придавать статуса утверждения веры на все времена.

Хотя я не смог уяснить этого для себя в дальнейшем, но заметил мощное воздействие на З. Фрейда неосознанных религиозных факторов.

Впечатление от данного разговора усилило мои сомнения; и с тех пор я начал рассматривать идею сексуальности как ненадежную и содержащую ошибки, которой не следует придерживаться безоговорочно. Сексуальность явно обладала большей значимостью для З. Фрейда, чем для других людей. В его представлении это было нечто такое, к чему следовало относиться с чрезмерным почтением, почти как к религии. Перед лицом такой глубокой убежденности оставалось стушеваться и замолчать. После нескольких запинающихся попыток возражения с моей стороны разговор подошел к концу.

Я был сбит с толку и находился в затруднительном положении. Создалось впечатление, что я прикоснулся к новой, неизвестной стране, из которой на меня налетел целый рой необычных идей. Но одно было ясно: З. Фрейд, который всегда опирался в основном на свою иррелигиозность, сейчас создавал догму; или, точнее, на место ревностного Бога, которого он потерял, воздвигался другой императивный (compelling) образ — сексуальность, — не менее требовательный, регламентирующий, господствующий, угрожающий, словом, не менее амбивалентный в моральном отношении, чем Бог первенствующий. Тому Богу как физически мощной, действенной силе придаются «божественные» и «демонические» атрибуты — и «сексуальному либидо» приписываются роль «непостижимого божества» (deus absconditus) и качества спрятанной внутри него тайной силы. Преимущество такой трансформации для З. Фрейда явно заключалось в том, что он мог рассматривать новый нуминозный (богоносный) принцип в качестве положения, наукой не опровергаемого и свободного от посягательств со стороны всякой иной религии. В своих же корнях нуминозность3 оставалась той же самой, являя собой совокупность психологических качеств двух рационально несовместимых противоположностей: Яхве и сексуальности. Изменилось только имя, а вследствие этого — конечно, и отсчет позиции: потерянного бога теперь следовало искать внизу, а не вверху. Но какая в конце концов разница для столь мощного деятеля — называть его так или этак? Ведь если психологии не существует, а есть лишь конкретные объекты для воздействия, то, естественно, один из них может быть разрушен и заменен другим. Однако в действительности — другими словами, в психологическом опыте — тревога, страх, принуждение не уменьшаются от такой перемены ни на йоту. И остается нерешенной проблема: как преодолевать наши страхи или избегать их; что делать с мучениями совести и виной, с наваждениями, бессознательным и потаканием инстинктам. Если мы не побеждаем их с ясной, идеалистической стороны, то почему бы не попытать счастья, приближаясь к проблеме со стороны темной, биологической.

Такого рода мысли пробегали в моем мозгу подобно внезапно распространяющемуся пламени. Они обрели весомость значительно позже, когда я поразмыслил о характере З. Фрейда. Но одна из характеристик З. Фрейда поразила меня больше всего — его горечь. Она обнаружилась при первой встрече, но оставалась непонятной до тех пор, пока я не смог увидеть ее связи с установкой З. Фрейда на сексуальность. Хотя для него сексуальность, несомненно, была нуминозностью, в его терминологии и теоретических взглядах она, по-видимому, определялась как исключительно биологическая функция. Это проявлялось только в эмоциональном тоне, которым он говорил о том, что открыл глубокие элементы отраженности данной функции внутри себя. В основном он хотел учить тому (или так, по крайней мере, мне показалось), что рассматриваемая изнутри сексуальность заключает в себе также духовность, а поэтому обладает внутренней значимостью. Но его уточняющая терминология указывала на чрезмерную выразительность данной идеи. Он произвел на меня впечатление человека, который в самих своих глубинах борется против своих же задач и самого себя; поэтому-то и нет большей горечи для человека, когда ему приходится быть худшим врагом самому себе. По словам того же З. Фрейда, он чувствовал себя обреченным противостоять «мощной волне чего-то мутного»: он больше, чем любой другой, стремился как можно ниже погрузить свой ковш в содержимое самых черных глубин.

З. Фрейд никогда не задавался вопросом, почему он обрек себя на постоянные разговоры о сексе, почему эта идея до такой степени овладела им. Он не обращал внимания на то, что настойчивость его интерпретации выражала и стремление к бегству от самого себя или от той стороны своего Я, которую, вероятно, следовало бы назвать мистической. Поскольку он никак не желал признать наличие этой стороны, постольку никогда не мог примириться с собой. Он оставался слепым к парадоксам и двойственности содержания бессознательного, не представлял, что все, возникающее из бессознательного, имеет как корни, так и крону, как внутреннее, так и внешнее. И когда мы говорим о внешнем, как делал это З. Фрейд, то рассматриваем лишь половину целого, результатом чего может быть контрэффект со стороны того же бессознательного.

С подобной односторонностью З. Фрейда ничего не поделаешь. Хотя внутренний опыт и мог открыть ему глаза, но З. Фрейд своим интеллектом намеревался сводить такой опыт к «просто сексуальности» или «психосексуальности». Он остался жертвой этого представления, которое только и мог признавать, а посему я смотрю на него как на трагическую фигуру, ибо он был великий человек, и — более того — человек, ведущий борьбу со своим демоном.

Back to top

карта сайта