После второго разговора

(06-09-2010 11:54) 





После второго разговора в Вене я понял также гипотезу Альфреда Адлера о стремлении к превосходству, которой до этого уделял недостаточное внимание. Подобно многим сыновьям, А. Адлер научился у своего «отца» не тому, в чем тот наставлял, а тому, что он делал. И немедленно проблема любви (Эрос) и власти навалилась на меня всей своей свинцовой тяжестью. Сам З.Фрейд говорил мне, что никогда не читал Ф. Ницше; но теперь я смотрю на психологию З. Фрейда как на, так сказать, искусный маневр в той части интеллектуальной истории, которая представляет собой компенсацию принципа воли к власти, обожествленного Ф. Ницше. Проблему можно просто переформулировать и говорить не «Фрейд против Адлера», а «Фрейд против Ницше». Думается, это было нечто большее, чем местная ссора в области психопатологии. Мне в голову пришла идея, что Эрос и воля к власти могут быть в некотором смысле представлены как блудный сын одинокого отца — или же как продукт единой мотивирующей силы, эмпирически проявляющей себя в двух противоположных формах. Подобно положительному или отрицательному полюсу в электричестве. Эрос предстает как страдательная сила (patiens), а воля к власти — как сила действующая (agens), и наоборот. Эрос может оказывать столь же мощное влияние на волю к власти, как и последняя на него. И где отыскать одно побуждение без связи с другим? С одной стороны, человек предстает как жертва побуждения, но с другой — он пытается стать его господином. З. Фрейд показывал, как объект подавляется волевым импульсом, А. Адлер же объяснил, как человек использует побуждения, чтобы навязать свою волю объекту.

Ф. Ницше, не сумев совладать со своей судьбой, создал для себя же миф о «сверхчеловеке». Я полагаю, что и З. Фрейд столь глубоко увлекся властью Эроса, что действительно стремился вознести ее в догму (aere perennis4), уподобляя ее религиозному нумену. Не секрет, что «Заратустра»5 — проповедник некоего евангелия; подобным же образом и З. Фрейд пытался возвести собственную церковь и канонизировать свою теорию. Можно быть уверенным, что слишком громко он об этом не заявлял, более того, он подозревал меня в желании стать пророком. Он выдвигал свое трагическое требование — и тут же опровергал его. Именно так ведут себя люди, встретившись с нуминозностью, и в силу этого они правы в одном отношении и неправы в другом. Ощущение нуминозного возвышает и одновременно унижает. Если бы З. Фрейду удалось хоть как-то приблизиться к более глубокому рассмотрению той психологической истины, что идея сексуальности по своему характеру нуминозна — представляя одновременно божественную и дьявольскую свои стороны, — он не оставался бы в плену своей биологической концепции. Ф. Ницше тоже не пришлось бы взрывать мир своими интеллектуальными чрезмерностями, ели бы он более прочно стоял на самих основах человеческого существования.

Как только душа насильственно проникается опытом нуминозного, возникает опасность разрыва нитей, с помощью которых она привязана к жизни. Случись это, и один человек склоняется к абсолютному утверждению, а другой — к столь же абсолютному отрицанию.

Нирдвандва (свобода от противоположностей) — действенное восточное лекарство от этой болезни. И я не забываю этого. Маятник ума раскачивается между смыслом и бессмыслицей, между истинным и ложным. Нуминозное опасно именно тем, что соблазняет человека на крайности, в то время как только серединную истину следует рассматривать как собственно истину, а даже небольшое заблуждение чревато фатальной ошибкой. Ведь общим местом является следующее положение: вчерашняя истина сегодня представляется как обман, а вчерашнее ложное заключение завтра может стать откровением. Это особенно справедливо по отношению к психологическим предметам, о которых, надо признаться, мы знаем все еще очень мало. Нам надо проделать поэтому долгий путь, чтобы понять их значение, чтобы уяснить: в сознании нет ничего кажущегося сколь угодно малым — и, увы, преходящим, — чего нельзя было бы познать.

Разговоры с З. Фрейдом показали мне: он боится света нуминозности, падающего на его воззрения относительно сексуальности, дабы она не была поглощена «мощной волной мутного». Тем самым возникает мифологическая ситуация: борьба между светом и тьмой. Это объясняет характер его нуминозности и то, почему З. Фрейд немедленно прибегнул к своей догме как к религиозному средству защиты. Моя следующая книга «Метаморфозы и символ либидо», которая касалась борьбы героя за свободу, вызвавшая неожиданную реакцию З. Фрейда, побудила меня и в дальнейшем исследовать эту архетипическую тему и ее мифологическую подоснову. Интерпретации сексуального, с одной стороны, и властной мощи догмы — с другой, привели меня с годами к рассмотрению проблем типологии. Необходимо было изучить полезность и динамику души. Я погрузился также в исследование, длящееся несколько десятилетий, «мощной волны мутного оккультизма» — тем самым можно утверждать, что стремился понять сознательные и бессознательные исторические утверждения, лежащие в основе современной психологии.

Интересно было услышать и мнение З. Фрейда о предпонимании (рrеcognition) и парапсихологии в целом. Когда я посетил его в Вене в 1909 г., то спросил, что он думает об этих предметах. Исходя из своего материалистического предрассудка, он отвергал весь комплекс данных вопросов как бессмыслицу и делал это с опорой на понятия такого поверхностного позитивизма, что я с трудом сдержал острые возражения, которые вертелись у меня на языке. Это было за несколько лет до того, как он признал серьезность парапсихологии и убедился в фактическом существовании «оккультных» феноменов.

Когда З. Фрейд рассуждал подобным образом, со мной случилось курьезное происшествие. Я почувствовал, как будто моя диафрагма стала железной и накалилась докрасна, став подобием некоего свода, пышущего жаром. И в этот же момент внутри стоящего прямо перед нами книжного шкафа прозвучал столь громкий щелчок, что мы уставились друг на друга в тревоге, боясь, как бы на нас не свалилась какая-нибудь вещь. И я сказал З. Фрейду: «Вот Вам и пример так называемого феномена каталитической экстериоризации». «Оставьте, — воскликнул он, — это явный вздор». «А вот и нет, — ответил я, — Вы ошибаетесь, господин профессор. И чтобы доказать мою правоту, я предсказываю, что через какое-то время будет другой громкий щелчок!» И действительно, не успел я произнести эти слова, как такой же звук прозвучал из книжного шкафа снова.

До сегодняшнего времени я не знаю, что вселило в меня эту уверенность, но я почувствовал, что сделал нечто неугодное З. Фрейду. Я больше никогда не говорил с ним об этом случае.

1909 год стал определяющим в наших отношениях. Я получил приглашение читать лекции по результатам экспериментов с ассоциациями в университете Кларка (Ворчестер, штат Массачусетс). Независимо от этого получил приглашение и З. Фрейд, и мы решили ехать вместе. Мы встретились в Бремене, где к нам присоединился Ш. Ференци6. Здесь мы много говорили об инциденте с обмороком у З. Фрейда. Он непрямо был связан с моим интересом к «болотным привидениям». Я знал, что в некоторых районах Северной Германии можно было обнаружить подобного рода привидения. Они представляли собой тела доисторических людей, либо утонувших на границе болота и суши, либо похороненных здесь. Торфяная жижа, где находились тела, содержала острую кислоту, которая съедала кости, но одновременно дубила кожу, так что кожа и волосы сохранялись отлично. По существу, это был процесс естественной мумификации, в ходе которой тело сплющивается под давлением торфяной массы. Подобные останки временами извлекались торфоразработчиками в Гольдштейне, Дании и Швеции.

Читая о такого рода торфяных привидениях, я припомнил это, когда мы были в Бремене, но немного запутавшись, сравнил их с мумиями, находящимися в свинцовых гробах в городе. Этот мой интерес возбудил нервы З. Фрейда. «Что вас так заинтересовало в этих телах?» — спрашивал он меня несколько раз. Он был весьма раздражен всем этим вообще и во время одного из таких разговоров, когда мы вместе обедали, внезапно впал в обморок. После этого он признался мне, что был убежден: все эти россказни о привидениях значили, будто я желал ему смерти. Я был более чем удивлен такого рода интерпретацией, и меня испугала интенсивность его фантазий — столь сильная, что она явно могла послужить причиной обморока.

В подобных обстоятельствах З. Фрейд еще раз впал в обморок в моем присутствии. Это было в ходе психоаналитического конгресса в Мюнхене в 1912 г. Кто-то повернул разговор на Аменхотепа IV (Эхнатона)7. Все пришли к согласию, что из-за негативного отношения к своему отцу Эхнатон разрушил его изображения на стеле, и в этом плане определилось заметное движение к монотеистической религии, разрушающей отцовский комплекс. Такого рода вещи вызывали у меня раздражение, и я попытался показать, что Аменхотеп представлял собой креативную и глубоко религиозную личность, действия которой вряд ли стоит объяснять личностным сопротивлением по отношению к отцу. Напротив, заметил я, он чтил своего отца, страсть же к разрушению была направлена только против имени бога Амона, которое уничтожалось везде; оно ведь было высечено и на барельефе его отца Аменхотепа III. Более того, и другие фараоны изменяли имена своих действительных или божественных предшественников на монументах и замещали их своими, считая себя вправе делать так, ибо они были воплощением самого бога на земле. Поэтому они, подчеркнул я, не вводили ни нового направления, ни новой религии.

Как раз в этот момент З. Фрейд сполз со стула в обмороке. Все беспомощно засуетились вокруг него. Я приподнял его, перенес в соседнюю комнату и положил на софу. Когда я таким образом принимал в нем участие, он немного пришел в сознание, и я никогда не забуду взгляда, брошенного на меня. В своей слабости он глядел на меня так, как будто я был его отцом. Возможны и другие причины, приведшие к обмороку, — так, воздух был достаточно спертым, — но фантазия об отце как убийце наличествовала в обоих случаях.

В то время З. Фрейд часто делал намеки, показывающие, что он считал меня своим наследником. Эти намеки приводили меня в смущение, так как я знал, что никогда не смогу разделить собственно его знаний, а это подразумевалось, ибо он рассчитывал на поддержку своих идей. С другой стороны, я все еще не преуспел в выработке собственной критической позиции до такой степени, чтобы она могла представлять для З. Фрейда хоть какую-то значимость. Да и мое уважение к нему было весьма весомым фактором, чтобы побудить его заинтересоваться наконец-то моими идеями. Я, несомненно, не был прельщен мыслью, постоянно витавшей в моей голове: повести эту партию. Во-первых, такого рода дело не по мне; во-вторых, я не мог принести в жертву свою интеллектуальную независимость, наконец, в-третьих, такой блеск был в высшей степени неподходящ и потому, что он мог бы отдалять меня от моих собственных целей. Я намеревался исследовать истину, а не заниматься вопросом персонального престижа.

 

Back to top

карта сайта