Сновидения о доме

(06-09-2010 12:50) 





Сновидения о доме произвели на меня странное воздействие: оно возродило мой старый интерес к археологии. После возвращения в Цюрих я взял книгу по раскопкам в Вавилоне и начал читать различные труды о мифах. При этом я наткнулся на книгу Фридриха Крейцера11 «Символика и мифология древних народов» — и она будто обожгла меня! Я читал как безумец и перелопатил с возрастающим интересом горы материала по мифологии, затем принялся за гностических писателей и закончил полным разочарованием. Я попал в состояние замешательства, которое уже испытывал в клинике, когда я пытался понять значение психотических состояний ума. Оно напоминало нахождение в воображаемом сумасшедшем доме и попытку начать лечение и анализ всех этих кентавров, нимф, богов и богинь из книги Ф. Крейцера — как если бы они были моими пациентами. Занятый всем этим, я не мог помочь пациентам иначе как обнаружив тесную связь между древней мифологией и психологией первобытных народов, — и это привело меня к интенсивному изучению последних.

В разгар указанных исследований я набрел на фантазии молодой американки, совсем мне неизвестной, — мисс Миллер. Материал был опубликован моим преданным и по-отечески заботливым другом — Теодором Флорнуа в «Archives de Psychologie» (Женева). Я немедленно проникся мифологическим характером фантазий. Они воздействовали как катализаторы на множащиеся и все еще неупорядоченные внутри меня идеи. Постепенно из фантазий и идей, равно как и из приобретенных мной знаний о мифах, родилась книга «Психология бессознательного».

Когда я работал над этой книгой, у меня было сновидение, которое предсказало надвигающийся разрыв с З. Фрейдом. Наиболее значимым в нем был вид местности в горном регионе на швейцарско-австрийской границе. Наступал вечер, и я увидел старого человека в униформе чиновника Австрийской имперской службы. Он шел позади меня, иногда останавливаясь, но не обращая на меня никакого внимания. Выражение его лица было скорее брюзгливое, чем меланхолическое и сердитое. Здесь присутствовали и другие лица, некоторые из них говорили мне, что старого человека в действительности там нет, что это дух таможенного чиновника, умершего несколько лет тому назад. «Он один из тех, кто все еще не может умереть по-настоящему». Это была первая часть сновидения.

Я принялся его анализировать. В отношении «таможни» я наконец-то вспомнил слово «цензура». В отношении же границы я подумал, что существует разделительная черта между сознанием и бессознательным, с одной стороны, и моими взглядами и взглядами З. Фрейда — с другой. Исключительно строгий таможенный досмотр на границе показался мне намеком на анализ. Ведь на границах открываются чемоданы, разыскивается контрабанда. В ходе этого исследования раскрываются бессознательные утверждения. Объективно работа старого таможенного чиновника содержит в себе столь мало приятного, что он глядит на мир с неприязнью. Я не могу отрицать, что увидел в этом аналогию с З. Фрейдом.

К данному времени З. Фрейд потерял в моих глазах большую часть своего авторитета. Но он все еще оставался для меня весьма значимой личностью, на которую я проецировал образ отца, и во время сновидения эта проекция все еще далеко не изжила себя. Но когда такая проекция имеет место, мы не можем быть объективными; мы пребываем в состоянии раздвоенности в суждениях. С одной стороны, мы зависимы, с другой — стремимся сопротивляться. Когда я увидел этот сон, я все еще высоко ценил З. Фрейда, но в то же самое время критически к нему относился. Эта раздвоенная установка — признак того, что я все еще не мог осознать ситуацию и не мог прийти ни к какому решению. Такова существенная особенность всех проекций. Сновидение и поставило меня перед необходимостью прояснить ситуацию.

Находясь под воздействием личности З. Фрейда, я по возможности отбрасывал свои собственные суждения и подавлял критицизм, что и было предпосылкой сотрудничества. Я говорил себе: «Фрейд значительно умнее и опытнее, чем ты. Поэтому сейчас ты должен просто слушать все им сказанное и учиться». Но затем, к своему удивлению, я во сне увидел его как брюзгливого чиновника имперской Австрийской монархии, как более не существующего, но все еще прогуливающегося духа таможенного инспектора. Не выражалось ли в этом образе то желание смерти, которое, по соображениям З. Фрейда, я адресовал ему? Я не мог обнаружить у себя ничего, что в нормальном состоянии свидетельствовало бы о таком желании, ибо любой ценой стремился работать с З. Фрейдом и совершенно эгоистическим способом стремился освоить богатство его опыта. Его дружба значила для меня очень много, поэтому не было никаких причин желать его смерти. Но ведь возможно и то, что сновидение надо рассматривать как корректив, как компенсацию или противоядие моему завышенному на уровне сознания мнению и почтению. Поэтому сон как бы советовал относиться к З. Фрейду хоть немного критически. Я был определенно шокирован этим, хотя заключительная фраза, прозвучавшая в сновидении, могла бы показаться и намеком на то, что З. Фрейд потенциально бессмертен.

Сновидение закончилось эпизодом с таможенным чиновником, после небольшого пробела наступила вторая и куда более примечательная часть. Я нахожусь в итальянском городе, время обеденное, где-то между двенадцатью и часом дня. Яркое солнце бросает свои лучи на пустые улицы.

Город построен на холмах и чем-то напоминает мне Базель, а чем-то Коленберг. Небольшие улицы ведут вниз в долину, подобие Бирсигталя, которая пролегает через город, частично переходя в ступенчатые лестницы. В сновидении одна из таких дорог спускается к Барфюссерплацу. Город этот — Базель, но при этом он еще и итальянский город, чем-то похожий на Бергамо. Время года — лето; яркое солнце находится в зените, и все купается в его пронизывающих лучах. Мимо меня проходят толпы людей, я знаю, что магазины закрываются, а люди направляются домой ужинать. Но среди потока людей идет и рыцарь в полном облачении. Он направляет свои стопы ко мне. На нем надет шлем типа басинет с прорезью для глаз, он закован в кольчатую броню. На него наброшена белая туника, на которой выткан — спереди и сзади — большой красный крест.

Легко вообразить, что я при этом чувствовал: неожиданно увидеть в современном городе среди сутолоки обеденных часов крестоносца, идущего ко мне. И что особенно меня поразило: никто из многих других прохожих как будто его не замечал. Никто не повернул головы и не проводил его взглядом. Казалось, будто его никто кроме меня совершенно не видит. Я спросил себя, что значит этот призрак, — тогда чей-то голос (человека не было) мне ответил: «Да, это регулярно появляющийся призрак. Рыцарь всегда прогуливается здесь между двенадцатью и часом, он делает это в течение очень долгого времени (столетий, пришло мне в голову), и каждый знает об этом».

Рыцарь и таможенный чиновник — фигуры контрастные. Второй — скорее тень, некто «неспособный по-настоящему умереть», он — увядающий призрак. Рыцарь же полон жизни и совершенно реален. Вторая часть сновидения была нуминозная в своем крайнем проявлении, в то время как сцена на границе отличалась прозаичностью и сама по себе не производила впечатления; я был поражен ею лишь после размышлений о том, что бы она значила.

В течение какого-то времени после этих снов я посвятил много размышлений фигуре рыцаря. Но только значительно позже, после долгого обдумывания сновидения в течение длительного времени, начали появляться некоторые идеи о его значении. Даже во сне я знал, что рыцарь появился из двенадцатого столетия. Это были времена начала алхимии, а также поисков чаши святого Грааля. Рассказ о Граале произвел на меня глубочайшее впечатление, как только я прочитал о нем впервые в пятнадцатилетнем возрасте. Я догадался, что за этой историей все еще кроется большая тайна. Поэтому мне казалось вполне естественным, что сновидение и должно вызвать в воображении мир рыцарей Грааля и их цель поиска, ибо этот мир в самом глубоком смысле оказывается и моим миром, где едва ли находится место миру З. Фрейда. Все мое бытие было ориентировано на поиск чего-то еще неизвестного, что могло бы наполнить смыслом банальность жизни.

Я был глубоко разочарован, что все попытки ищущего ума не привели к чему-то большему, чем обнаружение в глубинах души уже достаточно известных и «слишком уж человеческих»12 ограничений. Я вырос в деревне, среди крестьян, и чему не мог научиться в стенах школ, то находил среди раблезианского остроумия и несдерживаемой фантазии нашего крестьянского фольклора. Инцест и перверсии особо новыми для меня не были, они и не требовали какого-то специального объяснения. Наряду с преступностью они составляли часть темного осадка, который отравлял вкус жизни, показывая слишком пристально отталкивающие и бессмысленные стороны человеческого существования. Эти произрастающие из навоза сорняки я всегда обходил стороной. И со всей готовностью признаюсь, что не могу отыскать какого-то полезного открытия в подобного рода знании. «Правду говорят, что все эти горожане ничего не знают о природе и о человеческой стойкости», — думал я, больной и усталый от соприкосновения с отвратительными вещами.

Люди, мало знающие о природе, конечно же, не могут не быть невротиками, ибо они не приспособлены к действительности. Они наивны, как дети, и им надо бы рассказывать о реальных фактах жизни, так сказать, чтобы им стало ясно, что они такие же человеческие существа, как и все остальные. Подобное просвещение не излечит невротиков, они смогут стать здоровыми, лишь когда выкарабкаются из-под мусора банальностей. Но им слишком нравится затягивать с пребыванием в подавленном состоянии. И как они когда-нибудь смогут преобразиться, если анализ не дает им возможности увидеть нечто иное и лучшее, если даже теория держит их твердо в рамках болезни и не требует ничего большего, нежели рациональное или «разумное» предписание, чтобы перестать быть детьми? А ведь как раз этого они не в состоянии сделать, да и как можно с этим справиться, если они не открывают для себя ничего нового, на что могли бы опереться? Ни одна из форм жизни не может быть просто отброшена, если ее не заменить другой. Что же касается вполне рационального подхода к жизни, то, как показывает опыт, он невозможен, особенно когда личность по своей природе безрассудна и невротична.

Только теперь я понял, почему у меня вызвала столь пылкий интерес психология личности, созданная З. Фрейдом. Я горел желанием узнать правду о его «разумном решении» и готов был многим пожертвовать, чтобы получить ответ. Теперь я ощутил, что нащупал путь к нему. З. Фрейд сам имел невроз, без сомнения подпадающий под диагноз и с высшей степени мучительными симптомами, — это открылось во время нашего путешествия в Америку. Конечно, он учил меня, что все мы в чем-то невротики, вследствие чего и должны быть терпимыми друг к другу. Но я вовсе не был склонен относить это к себе, скорее я хотел узнать, как можно избежать невроза. Очевидно, З. Фрейд и его ученики не смогли бы понять значения невроза в теории и практике психоанализа, если бы их наставник не знал, как «обращаться» даже со своим неврозом. Именно поэтому, когда З. Фрейд провозгласил намерение утвердить свою теорию и метод и сделать их определенного рода догмой, я больше не мог сотрудничать с ним; для меня не осталось ничего иного, как отойти от него.

Когда я работал над своей книгой о либидо и приблизился к концу раздела «Жертва», я знал наперед: публикация будет стоить мне дружбы с З. Фрейдом. Я планировал изложить в книге свою концепцию инцеста, резко меняющую представление о либидо, равно как и другие представления, — чем и расходился с З. Фрейдом. Для меня инцест означал личностное осложнение лишь в редчайших случаях. Обычно же он имел глубоко религиозный аспект, по каковой причине и соответствующая тема играла исключительно важную роль почти во всех космогониях и во множестве мифов. Но З. Фрейд ухватился за буквальную интерпретацию и не смог уяснить духовного значения инцеста как символа. И я знал, что он никогда не смог бы воспринять какое-либо из моих объяснений этого вопроса.

Я говорил об этом с женой и поделился с ней моими опасениями. Она пыталась переубедить меня, думая, что З. Фрейд по своему великодушию не выдвинет возражений, даже если он и не может принять моих взглядов. Я же был убежден в обратном. В течение двух месяцев я не был способен взять перо в руки, потому что мучился от этого конфликта. Должен ли я держать свои мысли при себе — или надо пойти на риск потери столь важной дружбы? Наконец я решил идти вперед в своем письменном труде — и это, действительно, стоило мне расположения З. Фрейда.

После нашего разрыва с З. Фрейдом от меня начали отдаляться все мои друзья и знакомые. Книгу признали вздорной, я превратился в мистика, и это исчерпало вопрос. Только Ф. Риклин и А. Медер13 остались со мной. Но я предвидел эту изоляцию и не имел иллюзий относительно реакции так называемых друзей. Это был пункт, который я заранее тщательно продумал. Я знал, что на кон поставлено все, и намеревался стоять на своем. Я понимал, что название раздела «Жертва» означает жертву с моей стороны. Достигнув такого понимания, я смог писать опять, хотя и знал, что мои идеи могут не восприниматься.

Оглядываясь назад, могу сказать, что только я один логически совместил две проблемы, которые в наибольшей степени интересовали З. Фрейда: проблему «следов архаичности» и проблему сексуальности. Было бы большой ошибкой представлять, что я-де не вижу значения сексуальности. Напротив, она играет значительную роль в моей психологии как существенное — хотя и не единственное — выражение психической целостности. Но главной задачей стало исследование — помимо и сверх личностного значения и биологической функции — ее духовных аспектов и нуминозного значения, которое столь впечатляло З. Фрейда, но которого он не смог уяснить. Мысли по этому предмету изложены в «Психологии трансфера» и в «Мистическом соучастии»14. Сексуальности здесь придается первостепенное значение как выражению хтонического (темного) духа. Этот дух — «другое лицо Бога», темная сторона божественного образа. Проблема хтонического духа захватила меня с тех пор, как я начал погружаться в мир алхимии. Но, по существу, этот интерес пробудился в итоге первых разговоров с З. Фрейдом, когда я был озадачен ощущением, насколько глубоко он продвинулся в интересе к феномену сексуальности.

Наибольшее достижение З. Фрейда заключается, вероятно, в том, что он подошел серьезно к пациентам с неврозами и проник в их особую индивидуальную психологию. Он посмел наделить голосом материал, извлеченный им из клинических случаев, чтобы он говорил сам за себя; таким путем он смог проникнуть в реальную психологию своих пациентов. Он, так сказать, посмотрел пациентам прямо в глаза и тем самым достиг такого глубокого понимания заболеваний и психики, которое до этого казалось невозможным. В этом отношении он был свободен от пристрастий, смел, бесстрашен в преодолении предрассудков. Подобно пророку Ветхого Завета он пытался низвергнуть фальшивых кумиров, сорвал покрывало с людского лицемерия и обмана, безжалостно вскрыл нечестивость современной души. Он не колебался перед угрозой непопулярности, берясь за такое дело. Импульс, данный им нашей цивилизации, идет от его открытия путей бессознательного. Оценивая сновидения как наиболее важный источник информации о бессознательных процессах, З. Фрейд вернул человечеству орудие, которое казалось безвозвратно потерянным. Он эмпирически демонстрировал наличие бессознательной души, которая до этого существовала только в виде философского постулата, в частности в философии К.Г. Каруса и Эдуарда фон Гартмана15.

Есть основания утверждать, что современное культурное сознание все еще не восприняло идею бессознательного как часть своей общей философии. Не осознается значимость этой идеи, несмотря даже на тот факт, что современный человек столкнулся с нею более полувека назад. Ассимиляция же фундаментального взгляда, что психическая жизнь (psychic life) имеет два полюса16, все еще остается задачей будущего.

 

Back to top

карта сайта